Как и должно быть (#3)

К

Изначально одна лишь тьма. Чёрная пустота, обволакивающая окружение.

Голос за кадром говорит:

– Да будет свет!

Прямоугольник тусклого свечения где-то вдалеке. С каждой секундой он увеличивается. С каждым мгновением он приближается.

Голос за кадром говорит:

– Всё, что от тебя требуется – это внимательно смотреть.

На прямоугольнике видеоизображение. Тёмный силуэт сидит спиной к камере в одном из множества кресел, выставленных в ряды.

Голос за кадром говорит:

– Всё, что от тебя требуется – это внимательно слушать.

Силуэт поднимается с кресла и медленно, неуверенно движется налево. Он выставляет руки вперёд, боясь удариться или споткнуться. Изображение становится чуть светлее, и из-за грани экрана выходит другой силуэт, шагающий навстречу первому. В его выставленной вперёд руке продолговатый предмет с острым наконечником.

Голос за кадром говорит:

– Некоторые считают, будто судьба – это то, что они могут контролировать.

Острый наконечник протыкает туловище. Раз и ещё раз. Слышен еле заметный стон. Силуэт сползает, и его уже не видно за стоящими впритык креслами. Смерть.

Голос за кадром говорит:

– Некоторые считают, будто они способны выбрать судьбу. Будто от их решения что-то зависит.

Плёнка отматывается назад. На экране снова тот же силуэт, мирно сидящий в кресле. Он встаёт и идёт направо.

Голос за кадром говорит:

– Иллюзия выбора, вот как это называется.

Там, на прямоугольнике тусклого свечения, на идущего человека падает что-то массивное и тяжёлое, – по всей видимости, часть потолка.

Голос за кадром говорит:

– Да не стоит никуда идти. Лучше спокойно сидеть и вникать.

Голос за кадром продолжает:

– А что если за кадром находишься как раз ты, а не я?

1.

В поисках старта нашей истории я неизбежно прихожу к слову «френология». Именно с него всё началось. Мы познакомились задолго до него, но запомнить я тебя решила именно тогда, когда ты его впервые произнёс.

Ты спросил у меня, знакома ли я с такой наукой, как френология. Я молча покачала головой. Ты сказал, что она изучает взаимосвязь между строением черепа и характером его обладателя. И что несмотря на мои густые длинные волосы, которые я не стесняюсь распускать, ты очень хорошо представляешь форму моего черепа. Вплоть до мельчайших подробностей.

– Твой череп крайне необычный. И очень подходит моему, – сказал ты сухо и холодно. – Согласно френологии мы с тобой идеальная пара, – сказал ты так, будто подобные фразы говоришь по несколько раз на день.

Френология – эти десять букв, обозначающие нелепую науку, – послужила для меня причиной изменить своё отношение к тебе. Перенести твоё имя из списка обычных ребят, которые меня окружают, в общество тех, кто способен меня удивить и заставить вспомнить о себе в самый неожиданный момент. Но поняла я это не сразу – не тогда, когда ты будто бы вскользь отпустил своё высказывание о форме моей головы, – а только на следующий день, когда мы с сестрой смотрели вместе фильм. Там, в одной из первых сцен показали биологический кабинет, в котором стоял скелет. Я взглянула на форму его черепа и спросила себя, могла ли она тебе подойти.

Подумав о тебе в неожиданной ситуации, я поняла, что ты произвёл на меня крайне сильное впечатление.

В мою дверь позвонили. Через неделю после твоего невинного вопроса о том, знакома ли я с френологией. На пороге стоял молодой парень лет восемнадцати. С асимметричным подбородком и большим бумажным пакетом. На его синей кепке было написано слово “курьер”.

Он уточнил моё имя и протянул мне пакет. На мой вопрос о том, кто является отправителем, молча пожал плечами. Напоследок улыбнулся, от чего его подбородок стал ещё более асимметричным.

В бумажном пакете оказалась картина в тонкой раме из тёмного дерева. Среднего размера – чуть больше формата А4. И изображена была на ней непосредственно я.

Мой портрет был запечатлён обычным карандашом. На картине я улыбалась некой отречённой, почти космической улыбкой. Плечи немного приподняты, будто я чем-то смущена. Руки были сложены в замок: большой палец правой руки над большим пальцем левой, как и в реальной жизни. Серый карандаш смог передать невероятно большое количество деталей, включая яркие огоньки в глазах и небольшое покраснение на щеках.

Я держала картину в руках не меньше десяти минут, пытаясь обратить внимание на все эти мелочи. По правде, раньше мне никогда не рисовали портретов, но я была уверена, что если бы другие всё-таки существовали, то именно этот бы я назвала самым точным и настоящим.

Конечно, я сразу поняла, что этот портрет мне прислал ты. Больше некому.

Я приятно удивилась и на какой-то миг ощутила прилив тех эмоций, которые многие интерпретируют как счастье. А затем поняла, что надо поставить точку в наших отношениях.

— Но нам же хорошо вместе, — убеждал меня ты, а я качала головой.

Хорошо помню, как написала тебе, что нам надо встретиться, а ты спросил, где и когда. Со временем я определилась легко: чем быстрее, тем лучше. С местом же было несколько сложнее. Я размышляла где-то полминуты, перебирая различные варианты, и вдруг в моей голове возник довольно очевидный вопрос: если для меня играет роль, где расстаться с человеком, то стоит ли с ним расставаться? Почему для меня важен не факт, а обстоятельства? Неужели я хочу оставить о себе хорошие воспоминания?

Я отмахнулась от этих мыслей, решив, что не делаю ничего странного, пытаясь выбрать подходящее место. И сказала тебе, что хочу встретиться под недостроенным мостом.

Ты наверняка подумал, что это из-за того, что я люблю воду. Что хочу прогуляться вдоль реки. На самом же деле, я посчитала, что вокруг нас должны стоять бетонные колонны.

Опираясь спиной на одну из них, я говорю:

— Людям не бывает хорошо вместе. Человеку просто либо хорошо, либо нет. Мне сейчас хорошо, и в этом есть твоя заслуга. Тебе сейчас тоже хорошо, и возможно я сыграла в этом определённую роль. 

Несмотря на яркое весеннее солнце бьёт холодный ветер. Ты кутаешься в свой воротник, и вместе с ветром тебя бьют мои слова.

— Понимаешь, сейчас у тебя всё хорошо. И у меня всё хорошо. Тебе не нужна помощь, и мне не нужна помощь.

Твои брови так наклонены, будто ты готов заплакать. Немного раньше ты говорил, что моя теменная доля черепа имеет такую форму, как у Цезаря и Маккиавелли. Ты тогда сказал мне, что из меня получился бы толковый диктатор.

— Но так будет не всегда. И мы не сможем друг другу помочь.

Я говорю ещё очень долго, ты внимательно слушаешь, по твоему лицу я вижу, что ты смирился, что ты не будешь со мной спорить, пытаться в чём-то меня переубедить. У меня даже появляется надежда на то, что ты со мной согласен, и, придя домой, легко выбросишь меня из головы. В течение своей речи я несколько раз говорю “и вот почему мы не пара”, тут же при этом вспоминая о форме своей теменной доли черепа. Я готова перечислять очевидные факты ещё довольно долго, когда ты вдруг говоришь мне:

— Можно тебя сфотографировать?

Ты смотришь на моё удивлённое лицо и добавляешь:

— Просто так, на память.

И прежде чем я успеваю ответить что-либо вразумительное, в твоей руке появляется телефон, и я слышу щелчок фотоаппарата.

Я пытаюсь представить, как я выгляжу на полученном снимке.

Я будто смотрю на себя со стороны. И совсем себе не нравлюсь. Я очень серьёзна, строга и крайне безэмоциональна.

Пытаясь убрать прожектор собственного внимания от своей визуальной бездушности, я выдавливаю из себя улыбку и говорю:

— Только не думай, что это из-за картины. Она мне как раз очень понравилась. Спасибо.

В моём холоде есть что-то и от ветра, и от бетонных колонн: он как будто бы величественный и искусственный.

Особенно искусственный.

— Какой картины? — неуверенно спрашиваешь ты, и я вижу влагу в уголке твоего левого глаза.

Всё дело в том, что я натянула на себя маску. Ей не изменишь форму черепа и его теменной доли, но с ней будет легче поставить точку.

Пока мы молчим, ветер бьёт дважды. Затем ты говоришь, что тебе стоит уйти. Ты за что-то меня благодаришь. Голос у тебя такой, будто ты задыхаешься. И в отличие от моего он абсолютно искренний.

Я гляжу тебе вслед и думаю о том, что все мы носим маски.

Только у некоторых из нас они кислородные. 

2.

Когда ты умер, ни одна из струн моей души не дрогнула. Был человек – и вдруг его не стало. Вполне логичное происшествие в масштабах нашего мира.

Затем, правда, пришло удивление. Я, будучи достаточно эмоциональным человеком, не расплакалась, услышав о твоей смерти. Даже не огорчилась особо. Только холодно спросила, как это случилось. Алиса ответила мне, что подробности пока неизвестны. Тело обнаружили какие-то мальчишки, которые решили поиграть на пустыре.

Вслед за удивлением нагрянуло чувство вины. Меня будто облили ведром холодной воды, когда я поймала себя на собственной бесчувственности. Алиса сказала мне держаться и не принимать твою гибель близко к сердцу. А я не смогла ответить ей, что буквально вчера разорвала с тобой все отношения.

Не смогла, ведь именно Алиса, моя сестра, познакомила нас и больше всех хотела, чтобы у нас что-то получилось.

– Его ум содержит именно то количество остроты, которое тебе по нраву, – так она тебя мне описывала. И, ещё не зная как ты выглядишь, я представила себе человека, с ехидной улыбкой слизывающего с пальцев соус чили.

Алиса спросила, можно ли тебе дать мой номер, и я, недолго думая, согласилась. Мне никогда не нравилось то, как она пытается навязать мне очередного кавалера, потому что каждый раз приходилось находить какое-то нелепое оправдание на тему того, почему у меня с ещё одним парнем ничего не вышло. Но в этот раз я почувствовала что-то особенное благодаря тому, что моя сестра для описания тебя вспомнила литературный язык вместо того, чтобы просто назвать тебя остроумным парнишкой.

Ты позвонил мне, и мы договорились встретиться под кинотеатром после работы. Я не знала, на какой фильм мы пойдём, и задав тебе этот вопрос при нашей первой встрече, узнала, что в нас есть кое-что общее. Оказывается, ты тоже не любил планировать заранее.

Сейчас же у нас общего очень мало. Потому что я жива, а твоё тело осматривают патологоанатомы.

– Тело опознала его мама, – сообщила мне Алиса и после длинной паузы добавила: – Даже не могу представить, какой это удар для родителя – похоронить собственного ребёнка.

Я тоже не могу, а вот ты бы, наверное, смог. Чем ты меня сразу поразил, так это своим воображением. Задержавшись всего-то на пять минут, ты придумал невероятную историю о том, как твоё такси не могло проехать из-за того, что дорогу перегородила стая ежей.

– Водитель тот ещё мерзавец, заявил мне, что животных-то ему не жалко, а вот свои шины – очень сильно, – сказал ты.

– Я не самая сложная девушка, тебе не надо врать, чтобы оправдать своё опоздание, – эти слова прозвучали несколько грубо, несмотря на то, что я сказала их с улыбкой на лице. Бывает так, что никакая интонация не спасает неверно подобранные слова.

Ты неуверенно улыбнулся и ответил, что надеешься, что я окажусь достаточно сложной, чтобы тебе никогда не приходилось ни врать, ни задерживаться. Именно так ты впервые при мне слизал соус чили со своих пальцев.

Не знаю, как это произошло, но мы с тобой о чём-то проговорили полчаса. Стоя на одном месте, под кинотеатром. Лишь после этого ты заметил, что мы собирались пойти в кино.

– На этой неделе премьера нового триллера с Шоном Бином. Может, на него пойдём?

– Может, есть что-то другое? Я не очень люблю фильмы с Шоном Бином.

– Чем же он тебе не нравится? – спросил ты и посмотрел на меня с таким наигранным высокомерием, будто подготовился к самому глупому ответу в мире.

– Нет, к нему-то я вполне хорошо отношусь. Даже очень хорошо. А вот фильмы с ним не люблю. Потому что он в них постоянно умирает. Ходячий спойлер. Как только в титрах возникает его имя, ты сразу понимаешь, кто в конце умрёт.

Ты рассмеялся, а я так и не поняла, что же тебя развеселило – сама мысль или то, каким непосредственным, детским голосом я её выпалила.

В кино мы решили не идти, и я не узнала, умрёт ли Шон Бин в своём новом фильме.

– Конечно, хорошо, что туда тех мальчишек занесло, – говорит мне Алиса. – Место совсем нелюдное, там редко кто-то появляется, он мог там пролежать и несколько дней.

– Какое место? – спрашиваю я и чувствую, как от волнения и внезапной догадки колит под рёбрами. – Где оно находится?

– Помнишь, наш мэр начал строить мост ещё лет десять назад, когда мы школу заканчивали? Там стройка заброшенная, одни голые колонны, – говорит Алиса и, помолчав, задумчиво добавляет: – Интересно, что он там забыл?

Перед моими глазами образ твоего лица на фоне серого бетона. Ты спрашиваешь, можно ли тебе меня сфотографировать.

Это видение завораживает меня настолько, что я не слышу, как моя сестра несколько раз спрашивает, почему я замолчала. Я прихожу в себя только после того, как она выкривает моё имя:

– Аня! Что случилось?

3.

Дальше были похороны.

Ты лежишь в сосновом гробу, руки протянуты вдоль туловища. К твоему чёрному пиджаку прикреплена красная гвоздика. Тонкие губы вытянуты в изящную улыбку, чёлка уложена на бок, а на твоих щеках совсем не видны твои замечательные ямочки.

– В переводе с французского слово “грим” обозначает “забавный старикан”, – говоришь ты мне за три недели до исчезновения своих замечательных ямочек. – Оно в свою очередь происходит из староитальянского “grimo”, что значит “морщинистый”.

На твоих похоронах около тридцати людей. Все они выглядят крайне растерянными и уставшими. Горе, тоска, печаль – неполный список тех негативных эмоций, что их сейчас одолевают. Все они рассуждают о том, какого хорошего человека потерял этот мир и как скоротечна всё-таки жизнь. И ещё: они все боятся. А ты лежишь в своём гробу и изящно улыбаешься.

– Слово “макияж” во французском языке значит не только “раскрашивание лица”, – говоришь ты мне за три недели до попадания в сосновый гроб. – Слово “макияж” – это ещё и “подделка”. Обман. Искажение истины.

Люди по очереди подходят к тебе и что-то рассказывают. Некоторые из них плачут, некоторые стараются говорить спокойно. Все шепчут – чтобы никто, кроме тебя, не услышал последних слов в твою сторону. Только один человек не произносит ни слова. На ней чёрная шаль, и она сидит возле тебя дольше всех. Она молчит. Это твоя мама.

– Мне не слишком нравится обман, – говоришь ты мне за три недели до своих похорон. – Но я не понимаю, что ещё можно сделать с истиной, кроме как исказить её.

Когда наступает моя очередь подходить к тебе, я точно знаю, что тебе скажу. Я наклоняюсь над твоим телом и чувствую лёгкий аромат твоего одеколона. Ты им пользовался ещё в те времена, когда мог со мной делиться своими удивительными умозаключениями.

Тогда, три недели назад, слизывая соус чили со своих пальцев, ты говоришь мне:

– Я знаю, что ты пытаешься скрыть своим макияжем. Ты пытаешься скрыть истину, которая гласит, что ты обворожительно красива.

– Специально для тебя я пришла сегодня ненакрашенная, – отвечаю я спустя двадцать один день. – И именно в этот день ты разукрасился как клоун.

Тебе наверняка нравится моя шутка. Я знаю это, потому что ты улыбаешься.

Ещё я думаю: “Именно в этот день ты не можешь меня уже увидеть”. Но отгоняю эту мысль, поскольку верю, что на самом деле можешь. Просто не теми глазами, на закрытые веки которых я сейчас смотрю.

Отсутствие ямочек на твоих щеках так сильно меня гипнотизирует, что я не слышу, как рядом вибрирует чей-то мобильный. Затем ещё один. И ещё один. Я прихожу в себя, когда вибрирующий звук начинает раздаваться со всех сторон. Люди тянут руки в карманы и поспешно отходят от нас с тобой. Спустя несколько мгновений рядом со мной уже нет ни одного живого. Все расходятся в разные стороны, включая Алису, вместе с которой я сюда пришла.

Я верчу головой, пытаясь понять, что происходит. Затем слышу голос из-за своей спины:

– Постой, это же ты? Правда, ты?

Я поворачиваюсь и вижу женщину в чёрной шали. Я почти не могу разглядеть её лица, но голос определённо принадлежит очень старому человеку.

– Да, это ты, – взволнованность в её голосе сменяется на радость. – Мы с сыном в последнее время общались очень редко. Расскажи мне, как он провёл остаток жизни? Каким он был в свой последний день?

– Счастливым, – вру я, пытаясь понять, откуда она может меня знать. – У него всё было хорошо.

– Ах, как я надеюсь на это, – шепчет она. – А как тебя зовут, девочка?

– Аня, – отвечаю я, и этот вопрос заводит меня в ещё более глухой тупик. Если твоя мама не знает моего имени, то почему она думает, что я что-либо знаю про твой последний день? Я решаю спросить напрямую: – Простите, но откуда вы меня знаете?

Она поднимает шаль, и я вижу её лицо, покрытое глубокими трещинами, с чёрными, будто пустыми глазами.

– Фотография, – говорит она.

Твоя мама достаёт из сумочки телефон – твой телефон – и протягивает его мне.

– Я не разбираюсь в этой технике, честно говоря. Нашла, как включить экран, а там твоя фотография.

Нажатием на кнопку я снимаю блокировку. Загорается изображение.

– Я так надеялась, что ты придёшь сегодня, и я у тебя всё спрошу, всё разузнаю.

На экране указана дата. Дата твоей смерти. И в том, что я вижу, есть нечто ужасающее, но я не сразу понимаю, что именно.

– Извини, что спрашиваю, но кем ты ему была? Девушкой? Подругой? – спрашивает твоя мама. – Мне просто важно знать, был ли он одинок перед смертью.

На фото я крупным планом. Фон легко узнаваем: бетонные колонны под мостом, где мы расстались. Этот снимок ты сделал перед тем, как я ушла.

– Он не был одинок, – отвечаю, – У него всё было хорошо, – повторяю я.

На картине, которая послужила толчком к нашему расставанию, изображена именно эта фотография. Совпадение невозможно, нарисованные карандашом эскизы колонн совпадают с тем, что я вижу на экране твоего телефона, не говоря уже о той же мой позе, том же наклоне головы, той же одежде, и прочее, прочее.

– Не сочтите за наглость, я могу одолжить этот телефон? – как можно вежливей спрашиваю я и слышу, как дрожит мой голос.

Но твоя мама не обращает на меня внимания. Она сидит рядом с тобой и смотрит куда-то вдаль. Она снова закрыла лицо шалью и молчит.

Я пытаюсь уложить в своей голове, как можно настолько исказить истину, но в моей квартире сейчас висит картина, написанная по фотографии, что была сделана после того, как её мне вручил курьер.

Там, в сосновом гробу, ты лежишь неподвижно и показываешь миру свою изящную улыбку.

4.

Мы сидим в комнате вчетвером: я, Алиса со своим мужем и ты – ещё живой. Между четырьмя пуфиками стоит круглый стеклянный столик, сквозь который видно кричаще-красный ковёр. Ты разливаешь кагор в  идеально прозрачные бокалы.

Муж Алисы вскользь упоминает, что работает окулистом, и ты, поставив бутылку на стол, театрально хлопаешь в ладоши:

– Действительно? Это потрясающая профессия.

– Ты серьёзно? – он явно приятно удивлён. – Занимаюсь этим больше пяти лет, но ни разу не слышал подобных восклицаний.

Я замираю в предвкушении. Я уже знаю этот твой приём: привлечь максимальное внимание, выполнив какое-либо действие, которое редко используется в повседневной жизни. Мне известно, что ты должен сделать дальше – использовать эффектную фразу, чтобы она как можно глубже впиталась в мозги твоих собеседников, когда их внимание так сильно приковано к тебе.

– Конечно, серьёзно, – с искренним восторгом говоришь ты. – Подумать только, ты смотришь людям в глаза каждый день.

Я ошибаюсь, эффектная фраза не последовала. Всё потому, что ты решаешь выдержать паузу – и лишь потом пустить её в ход:

– Лично для меня это крайне удивительно, потому что всех людей я делю на две категории: на тех, кому я не могу смотреть в глаза дольше секунды и на Аню.

“В чьих глазах я готов тонуть целую вечность”, ехидно добавляю я про себя и чувствую, как краснеют мои щёки. Конечно, ты не говоришь этого вслух, но мне хватает фантазии, чтобы додумать.

– За это и выпьем, – говорит Алиса со смущением, и я вижу как она ликует из-за того, что у нас с тобой складываются отношения. Моя младшая сестра считает это своей большой победой.

Мы пьём вино и общаемся на самые разные темы. Учитывая моё отвращение к двойным свиданиям, я удивляюсь тому, как непринуждённо ведётся диалог: мы говорим о телевидении, музыке, мемах, кинематографе, вспоминаем школьные годы, делимся впечатлениями о посещённых концертах и выставках. Время пролетает незаметно, и мы с тобой уезжаем из их квартиры уже заполночь.

Перед самым нашим уходом Алиса советует нам посмотреть фильм, который им с мужем очень понравился. И говорит его название на английском. Мы обещаем его посмотреть в ближайшее время, благодарим за вечер и уходим.

На следующий день ты жалуешься мне, что не можешь найти в Интернете этот фильм.

– Может, я неправильно запомнил, – неуверенно протягиваешь ты. – Как он там назывался?

– Осенняя ночь, – кричу я из соседней комнаты.

– Как-как? Ночь? Какая ещё ночь?

– Осенняя ночь, – без тени сомнения повторяю я. – Autumn Night.

Пару секунд ты молчишь, а затем заливисто смеёшься.

– Не могу поверить. Я расслышал совсем другое.

Ты искал “Gotham Knight”. Рыцарь Готэма. Произношение Алисы не приближено к идеальному, поэтому подобная ошибка неудивительна, но крайне забавна. Кстати, “Осеннюю ночь” мы тоже не нашли, то есть истинное название фильма так и осталось для нас загадкой.

– В этом и есть соль наших отношений, – шепчешь ты.

– В чём же? – спрашиваю я, закусывая нижнюю губу в предвкушении твоего очередного употребления соуса чили.

– В том, что ты думала, что я хочу с тобой всего лишь провести одну ночь,  – ты встаёшь с кресла и медленно подходишь ко мне так близко, что я чувствую, как замирает моё сердце. – А я решил стать твоим рыцарем.

Ты берёшь меня за руку, целуешь мои губы. Затем смотришь в мои глаза. Дольше десяти секунд, потому что я – твоя вторая категория людей.

Всё это нарочито приторно и чрезмерно волшебно, но мне, чёрт побери, нравится эта сказка. Мне нравится, что ты мой рыцарь. Мне нравится, что я с тобой часто смеюсь. Мне нравится, что с тобой я чувствую себя огороженной от всех опасностей мира.

Мне нравится, как ты перебираешь мои длинные волосы. Мне нравится, как ты морщишь лоб, когда я спрашиваю, что мне лучше надеть. Мне нравится, как ты каждый раз меня удивляешь.

И, чёрт побери, в этот раз ты меня удивил слишком сильно.

5.

Твой телефон чёрного цвета. Моя правая рука припирает его серебристый ободок к стене. Левой рукой я вожу пальцем по картине. Сверяю каждую деталь, пытаясь найти хоть какое-то различие. Так длится не меньше десяти минут, и я размышляю о том, что даже если бы у автора картины изначально был оригинал фотографии, ему было бы неимоверно сложно создать настолько точную копию.

Внезапная догадка пронзает меня насквозь.

Я бегу к своему письменному столу и открываю его ящики один за другим. Мне надо найти один давно не использовавшийся мной предмет. Мои руки перебирают множество вещей, которые я всё время жалею выбросить. Внутри одного из пеналов, хранящегося у меня еще со школьных времён, я наконец нахожу его. Это ластик.

Я возвращаюсь к картине и аккуратно отламываю правую часть рамки. Затем вытаскиваю стекло. Получив доступ непосредственно к бумаге, я пытаюсь вытереть карандаш ластиком, но любые мои попытки тщётны.

И пока я пытаюсь понять, что скорее всего на бумаге снимок с наложенным фильтром, который создаёт эффект карандаша; пока я успокаиваю себя тем, что на твоём телефоне неправильно выставлена дата; пока я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов; пока я начинаю про себя шутить о том, какая же я дура, — из моей правой руки исходит тихий звук.

— Тун-тон-тан-тон, — издаёт твой чёрный телефон.

На экране появляется предложение просмотреть видео. Оно просит моего разрешения. Сначала я думаю отложить телефон в сторону, ведь он всё-таки твой, и ты как-то говорил мне, что никогда не поймёшь девушек, которые читают чужие сообщения своих парней. Я тогда заверила тебя, что никогда подобным не занималась и не планирую начинать.

Затем я вдруг понимаю, что это не сообщение, а напоминание, кроме этого мы уже не встречаемся. Указаны дата и время, а вверху иконка будильника. Не в силах сдержать своё любопытство, я нажимаю “да”.

На экране появляется лицо девушки крупным планом. У неё длинные чёрные волосы, небольшой, чуть вздёрнутый нос, тонкие губы, острый подбородок и изящные скулы.

Ты бы сказал, что она невероятно красива. И добавил бы, что её форма черепа идеально бы тебе подошла. Я знаю это, потому что она — это я.

Ещё я знаю, что на этом видео я чем-то невероятно напугана, и мной овладела паника. Мои и без того немаленькие голубые глаза готовы вылететь из орбит, а открытый рот судорожно глотает воздух так, будто я задыхаюсь. Мои руки выставлены куда-то вперёд, за камеру, и кажется, будто они что-то торопливо перебирают.

Из динамика твоего телефона я слышу звонок в дверь — такой же, как в моей квартире, и когда девушка отходит от камеры, я понимаю, что съёмка велась именно тут, у меня дома.

На этом видео время тянется крайне медленно, потому что та девушка — я — двигается в сторону двери очень неуверенно. Я слежу за каждым её движением, попутно понимая, что она одета точно так же, как я сейчас. У неё та же причёска, тот же макияж. Разница лишь в том, что она бледная, как смерть, а я только начинаю белеть. Я пытаюсь вспомнить, пугало ли меня когда-нибудь что-либо настолько сильно.

В дверь звонят второй раз, и та девушка — я — делает рывок вперёд и открывает дверь.

— Вы ожидаете посылку? — такой вопрос задаёт мужской голос из-за двери. Я не вижу его, потому что в течение всего ролика камера статична, и вход в квартиру находится за углом.

— Да, конечно, — отвечает девушка.

Я слышу хлопок двери и снова вижу себя, только теперь с цилиндрической коробкой в руках.

На этом видео заканчивается. И тут же твой телефон снова проигрывает “тун-тон-тан-тон“. И снова предлагает просмотреть видео.

Я выбираю “да”.

Новое видео начинается точно так же. Снова моё напуганное лицо, снова руки, которые что-то перебирают. Снова звонок в дверь, и та девушка — я — медленно шагает через всю комнату, чтобы открыть дверь.

Все эти кадры идентичны. Я просматриваю их второй раз, потому что уверена, что что-то должно быть не так. И вижу, что длительность ролика больше на несколько секунд.

— Вы ожидаете посылку? — задаёт вопрос тот же мужской голос, и я чувствую, как моя кожа продолжает белеть.

— Нет, — отвечает девушка с видео.

— Вы уверены? — спрашивает незнакомец, и я понимаю, что сейчас произойдёт что-то плохое.

— Да, уверена.

Я ошибаюсь. Происходит не плохое, а ужасное. После короткой паузы тишина разрывается кошмарным набором звуков, среди которых скрежет металла, грохот и мой крик. Я вижу, как та девушка резко падает: за долю мгновения её вертикальное положение тела становится горизонтальным, что абсолютно неестественно и выглядит как нелепый монтаж.

Я не вижу её ног, потому что они скрыты за дверным проёмом, и она кричит так, будто её режут — буквально, а не метафорически. Затем из-за угла появляется длинная рука в чёрной перчатке, и в ней блестит громоздкая секира.

Та девушка на видео — я — замолкает и тянется рукой в сторону камеры. Её глаза будто ничего не видят, в них застыл ужас. У неё уже не получается кричать. Затем секира резко опускается и вонзается ей в спину между лопаток. На стену и пол брызгает кровь.

На этом видео заканчивается. И твой телефон молчит.

Я только что увидела свою собственную смерть, и у меня не получается собраться с мыслями. Я щипаю свои руки, пытаясь прийти в себя либо доказать себе, что всё это лишь сон.

Проходит несколько минут, прежде чем я понимаю, что надо найти камеру, с которой велась съёмка. Я тут же кидаюсь к окну и отдёргиваю шторы. Я не могла ошибиться, угол съёмки определить по видео несложно. Но камеры нет ни на подоконнике, ни на клумбе с цветком, ни на самом окне.

Я роюсь в шторе, не понимая, где её можно тут спрятать. Затем в мою дверь звонят. Только это уже не видео. Это происходит здесь и сейчас — в том мире, который ещё совсем недавно казался реальным и логичным.

Время замирает.

Ты знаешь, что происходит дальше.

Ты знаешь, как я встаю и медленно, неуверенно иду к двери.

Ты знаешь, что в дверь звонят второй раз.

Ты знаешь, как я делаю рывок и открываю дверь.

— Вы ожидаете посылку?

6.

Мы сидим в кафе вдвоём: я и ты – ещё живой. Официант спрашивает, готовы ли мы сделать заказ.

– Карамельную крепость, пожалуйста, – отвечаю я.

– А мне чай, – говоришь ты и, просмотрев меню, добавляешь: “Наглый фрукт”.

Я ехидно улыбаюсь, думая о том, как удачно подходит тебе это название. Однако, не решаюсь об этом сказать, ведь ты наверняка посчитаешь эту шутку банальной. Ты ловишь взглядом мою улыбку, но не спрашиваешь о её причине, ведь я наверняка уйду от ответа.

Затем без всяких театральных жестов ты, как гром среди ясного неба, выдаёшь:

– Иногда мне кажется, что все пакеты живые.

Я не успеваю удивиться, потому что вопреки своим правилам ты не выдерживаешь паузу. Ты продолжаешь:

– Когда я вижу летящий кусок целлофана, мне верится, что у него есть душа. И он понимает, куда и зачем он летит. Либо же не понимает, а просто получает удовольствие от полёта. В этом случае пакеты даже умнее людей.

Ты рассказываешь мне, что в мире много чудаков, которые разговаривают с животными. Ты знаешь это, потому что я говорила при тебе с бездомной собакой. Ты сообщаешь мне, что ты совсем другой чудак – тот, который разговаривает с целлофаном.

– Иду по улице, а мне навстречу хаотично летит пакет. Не вижу причин не поздороваться.

В ответ я хихикаю, но в моих глазах всё та же застывшая вопросительность. Я не понимаю, насколько серьёзно ты сейчас говоришь.

К нам подходит официант и ставит передо мной тарелку с пирожным, а перед тобой чашку и маленький чайник.

– То есть ты на полном серьёзе сравниваешь бездомных собак с пакетами? – уточняю я.

– Да, с бездомными пакетами.

– Довольно нелепое сравнение.

– Почему же?

– Нельзя сравнивать яблоки с апельсинами.

– Ты сама себе противоречишь, поскольку ты только что сравнила их и заявила, что они разные.

Ты аккуратно наливаешь чай себе в чашку и победоносно улыбаешься. Я откусываю одну из башенок карамельной крепости и думаю о том, что у нас  с тобой ничего не получится. Точнее, у тебя со мной.

– Ты не подумай, что я тебе говорю это, чтобы ты тоже считала пакеты одушевлёнными, – говоришь ты и, отпивая фрукт, обладающий твоим ключевым качеством, добавляешь: – Я просто хочу, чтобы ты понимала, что я за человек.

Я понимаю.

Ты человек, телефон которого показывает мне очень странные, пугающие видео. Некоторые из этих роликов отображают будущее вплоть до мельчайших подробностей. Я знаю это, потому что сейчас стою в своей квартире с цилиндрической коробкой в руках. В том самом месте, где и полагается.

Вероятно, не все ролики показывают правду. Один из них показал мне мою смерть, но когда я открыла дверь, то поняла, что моей жизни ничего не грозит. Передо мной стоял молодой парень, совсем мальчишка, худощавый, с веснушками и тоненькими ручками, держащими пакет с посылкой. И рядом с ним явно нигде не могла быть припрятана секира.

Как бы то ни было, я ответила, что ожидаю посылку. Это не было ложью, поскольку твой телефон убедил меня в том, что её действительно следует получить. Кто знает, возможно, если бы я отказалась, из-за спины мальчика вышел бы кто-то другой, покрупнее, и второе видео не обмануло бы меня. В любом случае, я решила не рисковать.

Коробка выглядит так, будто внутри неё лежит печенье. Никаких узоров и надписей нет, раскрашена в терракотовый цвет. Как и другие коробки с печеньем, моя – металлическая. Я встряхиваю её, пытаясь понять, что лежит внутри. Никакого звука нет, кажется, будто она пустая.

Перед открытием коробки я медлю. Пытаюсь уложить в голове всё, что произошло за последний час. Прихожу к выводу, что это абсолютно невозможно.

В голове вертятся твои слова. “Я просто хочу, чтобы ты понимала, что я за человек”.

Я понимаю.

Ты волшебник или что-то вроде того. Долбанный некромант, который хочет меня до смерти напугать.

Я открываю коробку. Внутри лежит фотография. На ней изображена я, бегущая по ночному городу. Камера расположена сбоку, и я нисколько не удивлена тем, что никогда раньше не видела этого снимка. Мой взгляд повёрнут налево, не по линии движения: широко открытые глаза с нескрываемым любопытством смотрят в объектив. На заднем плане какое-то здание, но я не могу его рассмотреть, потому что снимок очень затемнён.

Осматривая коробку со всех сторон, я пытаюсь понять, зачем маленькую бумажку надо было скрывать в такой эффектной коробке. Не увидев в этом никакой логики, я забрасываю эту идею и в очередной раз думаю о том, что человеку обычно свойственно обращать внимание на подарок и игнорировать упаковку.

Я переворачиваю фотографию, на обратной стороне написано несколько слов карандашом. “Не бойся, я помогу тебе”. Я никогда не видела твой почерк, но я сразу понимаю, что это написал ты. И что ты не пытаешься меня напугать. Наоборот, как и говорится в этой записке, ты хочешь чем-то мне помочь.

Знаешь, я всё-таки не понимаю, что ты за человек.

7.

Алиса спрашивает, всё ли у меня в порядке, и я отвечаю отрицательно; камера расположена под потолком, поэтому я вижу, как без всякой видимой причины обрывается люстра и своим острым окончанием пробивает плечо моей сестры. Она падает, роняет телефон и не может встать под тяжестью громоздкого светильника.

Далее ускоренная съёмка. Камера вылетает из гостиной, проносится по коридору и оказывается на кухне. Электроплита, в которой Алиса оставила печься пироги, сходит с ума, и во всю сторону летят искры. Одна из них попадают на занавески, — так начинается пожар.

Далее резаный монтаж, состоящий из пламени и криков моей сестры. У неё не получается поднять люстру, как она не старается. Её никто не спасает, она сгорает заживо.

Ты знаешь, что такова вторая видеозапись из двух, что появились на твоём телефоне.

Ты знаешь, что на первой записи я отвечаю Алисе, что у меня всё хорошо, она говорит мне поскорее приходить в себя, прощается, а затем идёт на кухню и вынимает из духовки пироги.

Поэтому ты знаешь, как складывается наш с ней телефонный диалог.

– Аня, куда ты пропала с похорон? Почему ты ушла без меня?

– Решила, что хочу побыть сама.

– У тебя всё в порядке?

– Да.

Я кладу трубку трясущейся рукой. Я была у Алисы дома миллион раз и очень хорошо помню её люстру. Я знаю, что её наконечник не настолько острый, чтобы пронзить человеческую плоть. Но это мне не мешает бояться теперь не только за себя, но и за свою сестру.

За окном темнеет. Я знаю, что у меня не получится заснуть, и не имею представления о том, чем мне заняться.

Я смотрю на телефон в ожидании дальнейших инструкций.

Мне хочется сесть, но я боюсь, что как только я начну наклоняться, придёт видео, которое доходчиво пояснит мне, что этого лучше не делать.

Когда-то очень давно, где-то в прошлой жизни, которая была всего-то пару недель назад, ты сказал мне, что я похожа на спичку.

– Знаю, весьма нелепое сравнение, – смущённо произнёс ты. – Просто ты такая вспыльчивая. Кажется, будто всего один чирк – и ты тут же разгоришься.

Ты был прав. Я действительно похожа на спичку.

Потому что, насколько бы монолитной я не казалось, меня очень легко сломать.

Проходит несколько минут, но я всё ещё смотрю на телефон не в силах пошевелиться. И вдруг он выдаёт своё “тун-тон-тан-тон”.

Но на этот раз это не ролик. Вместо него пришло аудиосообщение.

Оно начинается с какого-то шебуршания и чьих-то всхлипываний, затем незнакомый женский голос говорит:

– Каждый год твоей жизни лучший.

И всхлипывание пропадает. После двух секунд тишины запись обрывается.

Я прокручиваю запись несколько раз, пытаясь понять, что это может значить.

При третьем прослушивании я понимаю, что это мой собственный голос.

При пятом прослушивании я обращаю внимание на другую, куда более важную и неочевидную деталь. Я говорю эти слова жизнеутверждающим, улыбающимся голосом. Если допустить, что это снова-таки послание из будущего, то значит, в этой жизни мне ещё предстоит улыбнуться.

Неплохой повод для радости.

8.

Мы с тобой идём по осенней аллее. Кажется, сейчас октябрь: кругом деревья, покрытые плащами из золотых листьев, которые поочередно срываются с веток и, медленно вальсируя, спускаются на сырой асфальт.

– Эти листья, – говорю я. – Они тоже живые?

Ты крепче сжимаешь мою ладонь и хитро прищуриваешь глаза:

– Всё зависит от того, во что ты веришь.

– Я не знаю, во что мне теперь верить, – грустно отвечаю я. – Всё совсем не по-настоящему, – мы останавливаемся лицом друг к другу, и я нежно провожу рукой по твоей щеке. – Ты умер. Я тоже умерла. И Алиса умерла. Мы все умерли. Умерли там.

Ты крепко обнимаешь меня, так мы стоим несколько секунд, затем ты по-дружески похлопываешь меня по плечу и говоришь, что всё зависит только от меня и от того, во что я хочу верить.

– Ты знаешь, что вообще значит слово “вера”? На латыни это “правдивый, истинный”.

Ты активно жестикулируешь, подчёркивая важность каждого своего слова. И не прекращаешь изящно приподнимать уголки своих губ, делая свою улыбку максимально искренней.

– Аня, ты же помнишь, что нужно делать с истиной?

Ты говорил, что её нужно искажать.

– Верно. Искажая истину, ты меняешь свою веру. Происходит только то, во что ты веришь.

Я не верю в то, что сейчас происходит.

– Веришь. Не хотела бы, но веришь.

Я не понимаю. Вера порождает истину или истина – веру?

– Это одно и то же.

На моём лице маска чёрной пантеры. Её только что не было – но вдруг появилась. Абсолютно неестественно. Как нелепый монтаж.

Сквозь пластмассовую пасть хищной кошки я говорю, что нам надо расстаться.

– Ты говоришь слишком много сложных вещей. Мне это не нравится.

И ещё ты умер. Это делает нашу пару недостаточно идеальной.

Ты тяжело дышишь. Я поднимаю на тебя глаза и вижу кислородную маску на твоём лице.

А затем из-под моих ног уходит земля.

Я проваливаюсь в тёмную бездну. Рядом, медленно вальсируя, спускаются жёлтые листья. Они облетают моё падающее тело так, будто специально водят вокруг меня безумные хороводы. Спустя вечность я приземляюсь на что-то твёрдое и одновременно с этим хрупкое. Раздаётся глухой треск.

Здесь очень темно, и я не могу разобраться в том, на что я упала. Подо мной целая гора каких-то больших округлых предметов, которые трещат и ломаются под моим весом, и я погружаюсь всё глубже и глубже.

Я смотрю вверх и вижу, как ты стоишь над пропастью – совсем близко, всего в паре метров. Ты снимаешь с себя кислородную маску и бросаешь её вниз. Я легко распознаю этот жест: ты указываешь мне на то, что она мне пригодится.

– Я мог получить любую из них, – кричишь ты без каких-либо эмоций, – но выбрал именно тебя.

И только после этих слов я понимаю, на какие округлые предметы я упала. Это черепа.

9.

Так ты приходишь ко мне во сне, хотя мне очень хотелось бы, чтобы ты постучал в мою дверь в реальном мире. Очнувшись, я оглядываюсь по сторонам, не в силах вспомнить, как я заставила себя заснуть.

Я у себя дома в постели и судя по наличию одежды на мне, я отключилась от усталости и, что более вероятно, стресса. Рядом, на моей тумбочке лежат твой телефон и фотокарточка – там, где я их и оставила. Боковым зрением я замечаю, что в снимке что-то изменилось, и, поднеся его ближе, понимаю, что изображение на нём стало ярче. Теперь на фоне бегущей Ани видно дом, который мне явно знаком, но сейчас я не в состоянии вспомнить, где я его видела.

Я собираюсь встать с кровати, но внезапно меня захлёстывает волна собственных слёз.

Такое бывает, когда ты просыпаешься и осознаёшь, что окружающий тебя мир действительно реален, и всё это тебе не приснилось, всё это на самом деле происходит. Я знаю это, потому что я так живу.

Я смахиваю ладонями солёные слёзы и переворачиваю фотокарточку. Текст на её обратной стороне изменился. Теперь там написано: “Ещё совсем чуть-чуть. Скоро я вознесусь”.

Я перечитываю эту надпись несколько раз, параллельно проматывая в голове фрагменты своего сновидения, и внезапно карточный домик моих воспоминаний и логических умозаключений рассыпается.

Когда-то очень давно Алиса предложила мне с тобой познакомиться. Мы встретились и пошли гулять. Спустя довольно-таки недолгий промежуток времени я начала тобой восхищаться. Точнее, испытывать к тебе восхищение. Это ещё не влюблённость и далеко не любовь, но уже что-то такое, что я не испытывала настолько давно, что запросто могу перепутать с серьёзными чувствами. Мы узнавали друг друга со стремительной скоростью. Мы сокращали расстояние между нашими мирами. Мы нежно убивали время, и оно отвечало нам взаимностью. Каждая твоя фраза глубоко погружалась в мою голову, и я знаю, что каждый мой взгляд навсегда застревал в твоём сердце. Проще говоря, у нас всё было весьма неплохо.

И знаешь, что? Я не имею ни малейшего представления о том, почему я решила тебя бросить. Я вовсе не хотела с тобой расставаться. Наоборот, я мечтала, строила планы на будущее и боялась того, что ты не занимаешься тем же.

Внезапно я вспоминаю, когда у меня появилась мысль, послужившая спусковым крючком к нашему расставанию. Картина. Мне принесли картину.

– Это ты всё подстроила? – спрашиваю я.

Аня, подаренная мне в день твоей смерти, молчит.

– Ты виновна в его смерти?

Аня, висящая на стене, молчит.

– Когда это всё закончится?

Аня, моя копия в карандашном фильтре, молчит. И в тот момент, когда мне кажется, что её зрачки вот-вот дёрнутся, раздаётся новый “тун-тон-тан-тон”.

Твой телефон знает, что я хорошо поняла, как работает вся эта система предсказаний, поэтому не размениваясь на натянутые паузы, он мне присылает два шестисекундных ролика. Два вайна, которые предлагают мне выбор.

Быстрый монтаж первого видео показывает, как я выхожу на улицу,  а  затем сижу в кафе напротив моего дома.

Второй ролик демонстрирует, как разбивается стекло, затем в окно моей квартиры залазит незнакомец и стреляет в упор из дробовика – моя голова разлетается подобно разбитому арбузу.

Я понимаю. Твой телефон считает, что мне надо идти в кафе. Если я этого не сделаю, то здесь появится человек, который меня убьёт.

– Вот сейчас это и закончится, – говорю я, глядя на свой портрет.

Моя квартира находится на пятом этаже. Рядом с окном, разбитым во втором ролике, нет ни пожарной лестницы, ни балкона. Тому, кто собирается вломиться сюда с оружием, придётся для начала научиться летать. Я не могла рисковать жизнью Алисы, но своей – запросто. Чтобы проверить достоверность информации от твоего телефона, достаточно сделать что-то не так.

Не как на первом видео. И не как на втором. Не так, как запланировано. Не так, как должно быть.

Я не пойду в кафе и останусь дома. Просто чтобы доказать себе, что никто, кроме меня, не может управлять моей жизнью.

Так проходит секунда, за ней вторая, и я чувствую, как моя уверенность миг за мигом растворяется в небытие.

Я вспоминаю, что мои соседи по лестничной площадке начали пару дней назад утеплять стены своей квартиры. И что рядом с моим окном, вероятно, всё ещё висит их строительный лифт.

Я слышу движение. Я оборачиваюсь и вижу, как лифт подъезжает к моему окну. Я чувствую, как расширяются мои зрачки и ускоряется дыхание.

За окном появляется силуэт, и я хочу закричать, но вовремя себя останавливаю. Человек, стоящий ко мне боком, одет в униформу, на его голове каска; убийца из видеоролика был одет в серый плащ.

Я несколько раз делаю глубокий вдох и выдох, но паника не проходит. Я знаю, что сейчас что-то пойдёт не так.

И оно идёт.

Строитель поворачивается на девяносто градусов и смотрит прямо мне в глаза сквозь стекло. В этом его взгляде нет ничего недоброжелательного, но я понимаю, что это абсолютно нетипичное поведение для человека его профессии.

Он наклоняется и поднимает что-то с пола вагонетки. Ещё до того, как он поднимает это так, чтобы я могла увидеть сквозь стекло, я понимаю, что там.

Строитель надевает на себя серый плащ одним резким движением. Абсолютно неестественно. Как нелепый монтаж.

Спустя мгновение он бьёт головой в каске по моему окну, и в его руках серый ствол дробовика.

Я не слышу звона разлетающихся осколков, потому что их глушит мой крик.

Удивительно, но меня не парализует страх, и я делаю прыжок за угол в коридор к выходу из квартиры. Гремит выстрел: дробь разрушает то пространство, где я только что находилась.

“Аня! – мысленно кричу я. – Аня, ты молодец! Ты доказала, что всё может быть не так, как в видео. Он не убил тебя с первого же выстрела. Теперь, пожалуйста, выживи”.

Моментальным движением я проворачиваю замок и выбегаю в подъезд. Сзади гремит второй выстрел.

– Пожалуйста, Аня, больше никаких экспериментов, – говорю я самой себе.

И успокаиваюсь.

В этом нет никакой логики, но я абсолютно точно знаю, что за мной сейчас никто не гонится.

Потому что я иду в кафе.

Как и должно быть.

10.

Мы с тобой на какой-то вечеринке. Спустя пару дней после знакомства. Играет громкая музыка, и ты вокруг меня так странно пританцовываешь, что мне даже как-то не по себе. Ты спрашиваешь, почему я не танцую. Я пожимаю плечами и отвечаю, что это не моё.

– То есть тебе страшно? – уточняешь ты. – Ты боишься, что будешь выглядеть нелепо?

Не думала, что это настолько очевидное следствие, но да, я боюсь. И вижу, что ты абсолютно не боишься выглядеть нелепо.

– Нет, – говорю я. – Просто это не моё.

– Значит, боишься, – довольным голосом констатируешь ты, и я отчего-то тут же начинаю жутко из-за этого раздражаться.

Видишь ли, твой интеллект меня, конечно, очень радует и соблазняет, но мне хочется чувствовать себя рядом с тобой человеком, а не книгой. Так что хватит меня, пожалуйста, читать.

– Страх и ужас, – говоришь ты, – Фобос и Деймос. Очень простой совет: сделай то, что ты боишься, и эти два маленьких ублюдка тут же пропадут.

Мне приходится напрячь память, чтобы припомнить значения этих имён. Кажется, это какие-то прислужники Ареса – бога войны в древнегреческой мифологии. И в их честь названы спутники Марса, который занимал место Ареса в древнеримских поверьях.

Так что даже если двух людей я побороть бы смогла, то со спутниками мне справиться будет сложно.

– Они вовсе не маленькие, – отвечаю я и чувствую себя ребёнком. Как бы мне не нравилась подобная роль, сейчас я себя безумно за неё ругаю.

– Фобос в 158 раз меньше Луны, Деймос – в 290, – отвечаешь ты, а я снова поражаюсь тому, как ты читаешь ход моих мыслей.

И тому, как я, будучи раздражённой, стараюсь от тебя это скрыть.

И тому, как убедительно ты называешь цифры так, чтобы я верила в них на слово.

И тому, как же нелепо ты танцуешь.

Пока ты так стараешься вынудить меня стать твоей Терпсихорой, я решаю побыть твоей Мельпоменой. И всё-таки показать, как выглядит моя раздражительность.

Мы не то чтобы ссоримся, просто я говорю на слегка повышенных тонах. Пытаюсь до тебя донести, что если мне чего-то не хочется, то не надо на этом настаивать, подчёркивая, какой ты умник.

Ты слушаешь меня не меньше пяти минут, а потом спокойно повторяешь, что как только человек что-то сделает, он перестаёт этого бояться. И затем я замечаю, что настолько вошла в раж, что начала танцевать, пока выговаривала тебя.

Выйдя из своего дома, я ещё долго сижу под ним и пытаюсь подготовить себя к тому, что же ждёт меня дальше. Я прокручиваю твой совет в своей голове раз за разом – до тех пор, пока окончательно не убеждаю себя в нём.

Даже если в меня только что стреляли, нет никакого смысла испытывать страх. Это бессмысленное чувство, которое никак мне не поможет в сложившейся ситуации.

Начинает темнеть, и я решаю, что пора идти.

Ну что ж, спасибо тебе, Фобоса и Деймоса я не боюсь, мне бы только с Марсом теперь не столкнуться.

11.

Я прихожу в себя, а затем в кафе. Мне улыбаются официанты. Я пытаюсь ответить им тем же, но мой бледный оскал выглядит крайне неубедительно.

Я раньше никогда здесь не была, хоть и живу через дорогу. Милый интерьер: здесь преобладает бледно-красный цвет в оформлении, а всю еду приносят на больших жёлтых тарелках.

По узеньким ступенькам я поднимаюсь на второй этаж, потому что так показано на видео.

Внизу занято всего пару столиков, а наверху, кажется, ни души. Я прохожу в дальний угол и сажусь за столик возле окна.

Официантка кладёт передо мной несколько открытых меню, и я начинаю бездумно листать страницы.

Твой телефон остался на тумбочке в моей квартире. Немаловероятно, что дробь, которая должна была разнести мне голову, превратила его в месиво из микросхем.

Эта мысль бесконечно меня радует, и у меня получается по-настоящему улыбнуться. Мой следующий вдох не похож на тысячи предыдущих, потому что впервые за долгое время я вдыхаю свободно.

А вслед за свободой приходит пустота, потому что я не имею ни малейшего представления, что делать дальше – и главное зачем.

Хотя знаешь, наверное, “вслед” – это не совсем подходящее слово. Свобода и пустота приходят ко мне одновременно, будто это две части одного целого.

Где-то вдалеке я слышу еле заметный шорох, который, повышая свою громкость, превращается в шёпот.

За столиком возле лестницы сидит мужчина, обхватив голову руками, и что-то безостановочно шепчет срывающимся голосом. Странно, но я не видела, как он поднялся наверх, и его точно не было, когда я сюда зашла.

– Я могу вам помочь? – спрашиваю я и тут же жалею, что решила обратить  его внимание на себя. Без твоего телефона я не знаю, кто может достать из-под ног дробовик и превратить меня в решето.

Но он не обращает на меня никакого внимания. И я отчётливо вижу, как по его рукам текут слёзы.

Не в силах игнорировать подобное человеческое поведение, я решаю подойти к нему и заговорить. Дойдя до его столика, я отчётливо слышу фразу, которую он повторяет.

“Это был лучший год моей жизни. Это был лучший год моей жизни. Это был лучший год моей жизни”.

Я аккуратно присаживаюсь напротив мужчины и спрашиваю:

– Я могу вам как-то помочь?

Он медленно опускает руки и, выглядывая исподлобья, отвечает:

– Это был лучший год моей жизни.

Его широкие плечи подчёркивают, что он способен на проявление мужественности. На вид ему около тридцати. Он одет в облегающий свитер и джинсы, на его руке часы нового поколения. Грубые черты лица сбалансированы добрыми глазами, хотя какими они ещё могут быть у плачущего мужчины.

– Не волнуйтесь, всё наладится, – говорю я и понимаю, что не могу в этом убедить даже себя.

– Это был. Лучший. Год. Моей жизни, – снова отвечает он.

И тогда я наконец понимаю, что я должна сказать, чтобы привести его в полный порядок. Как можно более доброжелательным, милым голосом я говорю:

– Каждый год твоей жизни лучший.

Всхлипывания прекращаются. Он откидывается на спинку стула и смотрит на меня так задумчиво, будто я только что попросила его решить квадратное уравнение. Спустя несколько секунд на его лице появляется озарение, а черты лица как будто бы перестают быть грубыми.

– Да, точно. Это может сработать!  – взволнованно сообщает он.

Я чувствую себя разведчиком, который только что обменялся шифрами со своим союзником.

– Вы не представляете, насколько я вам благодарен, – продолжает он, поспешно вытирая слёзы рукавом. – Вы помогли мне. А как я могу вам помочь?

Вынуждена признаться, что с удовольствием выслушала бы его историю, как минимум для того, чтобы понять, чем я вообще ему помогла. Но теперь я знаю наверняка, что он – непосредственная часть всего этого светопредставления, которое происходит в моей жизни. Иначе нельзя объяснить то, что мне помогла его расшевелить фраза, которую прислал мне ты.

– Скорее всего, можете. Но, честно говоря, мне в голову не приходит, как именно.

– А что вас больше всего беспокоит?

Даже не представляю, как сформулировать. Я хочу ему сказать, что в первую очередь меня беспокоит то, что я нисколько не контролирую свою жизнь. Что я как будто сторонний наблюдатель, а не участник. И что я не могу это ни понять, ни принять. Но вместо этого я говорю:

– Я потеряла кое-что очень важное.

– Важные вещи никогда не теряются, – улыбнувшись, говорит он. – Что-то материальное?

– Да, – я хотела бы иметь в виду тебя, но, к сожалению, я подразумеваю твой телефон.

– Где вы в последний раз видели это?

– На своей тумбочке.

– И там его уже нет?

– Думаю, что я не могу туда вернуться.

Мой собеседник отводит взгляд в сторону, крепко задумавшись. Я обращаю внимание на то, как сильно он преобразился за последнюю минуту. Теперь он выглядит свежим, помолодевшим и куда более самоуверенным.

Внезапно он встаёт и убегает вниз по лестнице.

– Большое спасибо за подсказку! – кричит он мне напоследок. – Рад был вам помочь!

Помочь? Мне? В чём это ещё помочь?

Я вскакиваю и проверяю задние карманы своих джинс. Там откуда-то возник твой телефон, но он полностью разряжен. Зато, что более важно, там лежит фотокарточка. Хотя я была уверен, оставила у себя в квартире.

С одной стороны написано: “Ещё чуть-чуть”. С другой – я, бегущая на фоне здания. И теперь снимок настолько яркий, чтобы я наконец поняла, что это здание – тот самый кинотеатр, где мы с тобой впервые встретились.

12.

Такси находится немедленно, и вот я уже несусь к месту нашей первой встречи на заднем сидении красной Шкоды.

Пытаясь разобраться с тем, почему ты хочешь, чтобы я ехала именно туда, я проматываю все воспоминания, связанные с тобой, по кругу. Радиус этого круга невероятно большой, потому что выясняется, что связанных с тобой воспоминаний неимоверно много. Выясняется, что большая часть моей жизни – это ты. Пусть мы и провели всего три недели вместе.

Я прошу водителя поторопиться, объясняя это тем, что я очень спешу и мне очень нежелательно опаздывать. Я вру, потому что не знаю, когда мне надо быть на месте. На самом деле, мне хочется как можно скорее убедиться в том, что я не ошиблась, и, попав в кинотеатр, я смогу что-то понять. Провернётся нужная сторона, и все грани кубика Рубика станут одноцветными.

Вдруг я вспоминаю про Алису. Я думаю о том, что самый близкий мой человек не догадывается о том, что происходит в моей жизни. Раньше твой телефон сообщил мне, что она умрёт, если я ей что-либо расскажу. Но теперь он не может этого сделать. Значит ли это, что я могу делать, что захочу? Значит ли это, что моя сестра теперь в безопасности?

Ответа нет, и я решаю не рисковать до тех пор, пока мои вопросы не начнут закрываться.

Я ещё раз смотрю на фотоснимок, ожидая увидеть на нём что-то новое. Ничего нового не появилось, зато пропало что-то старое: последней надписи больше нет; обратная сторона фотографии идеально белая.

На снимке я бегу вдоль боковой стенки кинотеатра. Это несколько странно, ведь я еду сейчас на такси, которое должно будет высадить меня под самым входом. На мгновение я погружаюсь в глубокие размышления, затем меня пронзает внезапная мысль о том, что по какой-то причине мы не доедем до точки назначения. Мне надо предупредить об этом водителя. Мне надо что-то сделать.

Но я не успеваю. Всё происходит само собой. Как и должно быть.

Машина останавливается, а шофёр оборачивается ко мне и говорит, что не может дальше ехать. Вплоть до этого момента его лицо не выражало никаких эмоций всю дорогу, но сейчас его брови приподняты, а рот приоткрыт.

– Почему не можете? – аккуратно спрашиваю я.

– Ну, тут одно из двух, – отвечает он. – Либо вы мне не поверите и  сами должны это увидеть, либо мне просто нельзя садиться за руль.

Я несколько раз быстро моргаю, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– Скажите, вы тоже их видите? – вытирая лоб, на котором проступил еле заметный пот, произносит водитель.

Я открываю дверцу и выхожу из машины.

– Всё в порядке, – говорю я, осматривая проезжую часть. – Вы можете садиться за руль.

Я не доехала всего квартал до кинотеатра, так что спокойно расплачиваюсь с таксистом и иду дальше.

Он не спешит двигаться с места. В отличие от меня он не готов к такой ситуации и сейчас пытается понять, как такое возможно.

Но меня уже ничего не удивляет. Особенно то, к чему ты меня подготовил.

Если особо не вглядываться, то дорога перекрыта метровой полосой из чёрных шипов. Стоит подойти поближе, чтобы увидеть, что это колючки, а не шипы, и они то и дело дёргаются. А затем услышать, что они к тому же недовольно фыркают.

Проезд к кинотеатру перегорожен стаей ёжиков.

13.

На улице так пустынно, что мне повсюду мерещится песок.

Подозреваю, что ежи – это не единственный способ оградить определённую территорию от чьих-либо глаз. Дело не только в том, что по дороге не едут машины. Фонари приглушены, в окнах не горит свет, основная иллюминация исходит от вывесок кинотеатра; единственный звук, занимающий пространство улицы – это шуршание мусора, несущегося по асфальту благодаря ветру.

Ветер усиливается, я ускоряюсь.

Абсолютно непроизвольно я поворачиваю голову в поисках фотографа, который сделает снимок, присланный мне ещё вчера. Разумеется, я делаю это в нужный момент. Разумеется, нигде не видно никакой камеры. Я знаю это, потому что по-другому и быть не может.

На крыльце перед входом в кинотеатр стоит всего два рекламных стенда. Неизвестные актёры в неестественных позах позируют для романтической мелодрамы “Осенняя ночь” и фантастического боевика “Рыцарь Готэма”.

Тебя нет рядом, но я прямо-таки вижу, как ты слизываешь соус чили со своих пальцев.

Я захожу внутрь холла. По-прежнему тихо, пусто и темно. В конце коридора горит свет над двумя дверьми. Туда я и направляюсь.

Меня переполняет непередаваемое волнение. Кажется, что-то подобное я чувствовала перед нашей третьей встречей – когда уже знала, что ты мне нравишься, но не была до конца уверена в обратной симпатии. Смешно понимать, в насколько разные ситуации я испытываю одну и ту же эмоцию.

В конце коридора две двери. Рядом с каждой из них название показываемого фильма.

Налево – вход в Рубиновый Зал, где транслируется “Autumn Night”.

Направо – Гранатовый Зал, где показывают “Gotham Knight”.

В графе “начало сеанса” рядом с каждой из дверей написано “сейчас”.

Это очень любезно с твоей стороны. Ты предоставил мне возможность сделать то, чего я не делала уже очень давно.

Наконец я могу сделать выбор.

Боевик или мелодрама? Я отдаю предпочтения последним.

Гранаты или рубины? Снова-таки, последние.

Но ещё я выбираю Готэм, потому что помню, что ты хотел стать моим рыцарем.

Дверь за мной закрывается автоматически, хотя, очевидно, подобный механизм тут не предусмотрен. Внутри зала так тихо, что мне кажется, будто я слышу, как бьётся моё сердце. И как ускоряется его ритм – но не от страха, а от какой-то полуэйфоричной взволнованности.

Здесь так много сидений, что я чувствую себя окончательно разбалованной. Я прохожу к седьмому ряду и сажусь в самый его центр.

Когда зал погружается во тьму, я понимаю, что не успела сообразить, что вообще служило источником освещения. Погружённая в чёрную пустоту, я должна бояться, но ничего подобного. Я знаю, что должно произойти дальше. Я это чувствую.

– Да будет свет! – говорит голос.

И в центре экрана появляется маленький белый прямоугольник. Он растёт.

– Всё, что от тебя требуется – это внимательно смотреть.

Белый прямоугольник заполоняет весь экран. На нём появляется видеоизображение. Тёмный силуэт сидит спиной к камере в одном из множества кресел, выставленных в ряды. Я поворачиваю голову налево, силуэт повторяет это движение. Я поднимаю левую руку вверх и смотрю, как за мной повторяет двойник на экране. Я оборачиваюсь и улыбаюсь невидимому оператору. Камера транслирует   мою спину на экран.

– Всё, что от тебя требуется – это внимательно слушать.

Силуэт поднимается с кресла и медленно, неуверенно движется налево. Теперь это не я, потому что я всё ещё неподвижно сижу. Та, другая Аня выставляет руки вперёд, боясь удариться или споткнуться. Изображение становится чуть светлее, и на экране появляется другой силуэт, шагающий навстречу ей. В его выставленной вперёд руке продолговатый предмет с острым наконечником. Острый наконечник протыкает туловище два раза. Пока та, другая Аня сползает по спинкам кресла, я говорю:

– Я поняла-поняла, я не буду идти налево.

– Некоторые считают, будто судьба – это то, что они могут контролировать, – будто не слыша, отвечает мне голос.

Плёнка отматывается назад. На экране та, другая Аня встаёт и идёт направо.

Голос за кадром говорит:

– Иллюзия выбора, вот как это называется.

На ту, другую Аню обрушивается что-то массивное и тяжёлое, – по всей видимости, часть потолка. Я говорю:

– Без проблем, направо я тоже не пойду.

Голос за кадром говорит:

– Да, не стоит никуда идти. Лучше спокойно сидеть и вникать.

– Так и сделаю, но может тебе уже хватит отсиживаться за кадром?  – немного нервно вскрикиваю я, глядя на свою взъерошенную причёску на экране.

– А что если за кадром находишься как раз ты, а не я? – спрашивает голос, и я слышу, как причмокивают губы его обладателя.

Я даже могу представить, как эти губы причмокиваются. Очень наигранно и нахально.

Я знаю это, потому что этот голос – твой.

– Ты, вероятно, уже поняла, кто я такой, – говоришь ты.

– Вероятно, поняла, – подумав, отвечаю я. – но осознать не успела.

В голове снова вертятся те твои слова. “Я просто хочу, чтобы ты понимала, что я за человек”.

Я понимаю. Ты не человек.

14.

Конечно, кто-то другой на моём месте никогда бы не догадался. Но я поняла большую часть того что происходит, как только зашла в зал. Потому что ты меня такой создал.

– Безусловно, все люди в этом мире проработаны мной крайне тщательно, но над тобой я работал дольше всех, – говоришь ты.

При изобретении нового человека самая сложная часть – это его глаза. Как известно людям из созданных тобой источников, глаза – это зеркало души, и на них всегда уходит самое большое количество времени при создании.

Свой рассказ о том, во что я впуталась, ты начинаешь с изящного комплимента:

– Если на создание глаз обычного человека я трачу одну условную единицу времени, то на заполнение твоих я потратил почти в сорок восемь раз больше.

Потому что я твоя вторая категория.

Я сижу в центре пустого кинозала и смотрю на его экран. Невидимый оператор, расположенный сзади меня, помогает мне увидеть себя со стороны, смотрящую на себя со стороны, смотрящую на себя со стороны. Экран, внутрь которого вложен экран, внутрь которого вложен экран. И в каждом последующем экране я всё меньше и меньше – до тех пор, пока не становлюсь крошечной, незаметной точкой.

– Это девятнадцатая версия мира. И в каждой из них ты присутствовала.

Ты, если можно так выразиться, бог. Ты создаёшь миры. Точнее один и тот же мир путём постоянных реконструкций.

Я рассматриваю свои собственные копии. Я понимаю, что как бы я не повернула голову, они никогда не смогут меня увидеть. Я оборачиваюсь назад и пытаюсь представить, сколько моих копий сидит за моей спиной.

Ты объясняешь мне, что мы ни в коем случае не являемся дубликатами. Мы, Ани из твоей второй категории, всегда существовали независимо друг от друга в абсолютно различных мирах.

– Существовали? – спрашиваю я. – А что с другими сейчас?

Самый первый мир существовал очень долго, и до определённого момента не планировалось, что у него вообще будет номер, так как он всегда задумывался как единственный. Всё изменилось, когда ты заскучал и решился на безумную идею.

– Я не понимаю, что ещё можно сделать с безумной идеей, кроме как поддаться ей, – говоришь ты, а я представляю, как ты театрально машешь руками.

Твоим голосом пропитан весь зал. Сначала мне кажется, что я слышу тебя из динамиков, но потом понимаю, что это ложное впечатление. Твои слова рассеиваются в воздухе, они погружаются в мою голову так, будто мои уши совсем не задействованы.

Твоя безумная идея заключается в том, что ты решаешь стать обычным человеком. Ты говоришь, что не видишь никакого смысла в том, чтобы что-то построить, а потом этим не пользоваться.

– То есть ты мной пользовался? – недовольно спрашиваю я.

– Давай без этого сейчас, ладно? Я вроде как тебе жизнь сейчас спасти пытаюсь.

В каждой из версий ты рано или поздно становился человеком. Когда понимал, что всё сбалансированно, правильно, и что в этом можно жить.

– Аналогия с постройкой дома очевидна, – говоришь ты. – Просто этот дом очень большой, и в нём уже живут люди.

В каждой из версий этого мира твоя жизнь переплеталась с моей. Ты и сам уже забыл, как это всё началось, но хорошо помнишь мою первую смерть. Ты говоришь, что был тогда совсем неопытный и очень сильно наломал дров. Ты решил, что сам виновен в моей гибели.

– В первый раз ты подавилась и споткнулась на лестнице. Во второй утонула в собственной ванной. В третий тебя сбила машина.

Я прошу тебя не продолжать. За последнее время я видела достаточное количество смертей, и мне порядком надоело.

– Хорошо, не буду. Скажу лишь, что чем дальше, тем более странными становились твои смерти. Слишком невероятные совпадения, не похожие на просчёты в балансировке мира. Например, в пятнадцатой версии на тебя упал авиалайнер.

– Такое бывает, – уверенно отвечаю я.

– Конечно, бывает, – соглашаешься ты. – Но этот лайнер был пустой. Пилота в нём не было, и никто не смог пояснить, как это вообще возможно.

Ты говоришь, что очень многие важные вещи тебе приходилось сообщать мне вскользь, чтобы как можно лучше меня подготовить к этому диалогу. Чтобы я как можно меньше удивлялась и как можно быстрее всё осознала.

– Например, как моя история с ёжиками, – говоришь ты.

Или то, что я в итоге – Шон Бин, думаю я.

Погружаясь в каждый новый мир, ты стирал свою память. Ты говоришь, что по-другому ты не мог бы стать человеком. Это порождало твою основную слабость – являясь обычным человеком, ты не можешь следить за всем, как это делает бог.

В конце концов, ты создал такой мир, чтобы он нашёл проблему моей смерти во всех последующих мирах. В нём ты был человеком, создавшим машину, которая использовала сознания людей для всевозможных исследований. Ты говоришь, что у тебя это получилось не с первого раза, но конечный вывод стоил того.

Всё оказалось очень просто.

– Если у мира есть создатель, то есть и разрушитель, – заявляешь ты.

– И кто же этот разрушитель? – спрашиваю я.

– Напомни мне, а в этой версии существует Библия?

– Да.

– Тогда его можно называть дьяволом.

15.

На моей голове большой красный бант. Мои волосы еле достают до моих ушей, потому что это происходит не сейчас, а двадцать лет назад. Вокруг много людей, и все они шумят, но я знаю, что никто из них не причинит мне вреда, потому что они дети.

Я тоже ребёнок. Я ещё не успела узнать, что такое вред и как его можно кому-то причинить.

Сегодня в детском саду очень скучно. Все игрушки кажутся мне слишком однообразными. Я ищу, чем себя можно занять, что интересного можно почерпнуть из окружающего мира. Наверное, с твоей точки зрения мои проблемы нисколько не поменялись за эти двадцать лет.

Внезапно мои глаза замечают необычный предмет в руках мальчика из моей группы. Я не помню его имени, впрочем, скорее всего я тогда не пытаюсь его запомнить, потому что оно не кажется мне важным. В отличие от этого странного разноцветного кубика, с которыми он делает удивительные вещи.

Дело в том, что куб сам по себе всегда казался мне очень монолитной структурой. Если бы у меня спросили, какая фигура у меня ассоциируется с постоянством и стабильностью, я бы, не задумываясь, ответила, что куб.

Совершенно верно, мне около четырёх лет, я ничего не знаю, о том, что такое вред, но мне уже хорошо известны такие понятия, как постоянство и стабильность. Видимо, такой меня создали родители.

Создали. Интересно, что я употребляю это слово даже после того, как ты настолько перевернул моё отношение к нему. Выходит, если ты бог, то моих родителей тоже ты создал? Или их никогда и не существовало нигде, кроме как в моей памяти? Кому принадлежит моя память – мне или тебе?

Кубик состоит из нескольких прокручивающихся частей. Каждая его грань раскрашена в девять разноцветных квадратов. Мальчик с забытым именем, факт реального существования которого я теперь ставлю под сомнение, делает лёгкое движение рукой, – и структура теряет свою монолитность в мгновение ока. Абсолютно неестественно. Как нелепый монтаж.

От страха я делаю глубокий вдох, и мальчик, заканчивая жест рукой, возвращает кубу прежнюю форму. Только цветные квадраты меняются местами.

– Что это? – спрашиваю я. Он отрывается от своего развлечения, поднимает глаза и пытается понять, что больше его интересует – мои широко распахнутые глаза или большой красный бант.

– Кубик Рубика, – нехотя отвечает он.

– Зачем он? – Конечно, я хорошо понимаю, что это какая-то игра. Я знаю это, потому что детей могут так сильно завлечь либо игры, либо то, что они таковыми считают. Наверное, с твоей точки зрения так можно сказать о всех людях.

Мальчик пожимает плечами. Я сажусь рядом, и мы молчим. В начале каждого поворота кубика я делаю глубокий вдох и замираю. Цветные квадраты меняются местами – и я делаю выдох.

– В это можно как-то выиграть? – спрашиваю я, пытаясь уловить суть, которая мне до сих пор видится слишком призрачно.

– Я делаю из одного кубика другой, – неуверенно говорит мальчик. – Это очень просто. Мне нравится.

Признаюсь, я не помню, чем эта история закончилась. Важно другое – то, что я вернулась к ней спустя долгие годы и очень хорошо вижу, как изменилось моё отношение к этому мальчику за эти двадцать лет моей жизни и двадцать минут моего разговора с тобой.

Тебе, как и этому мальчику, достаточно щёлкнуть пальцами, чтобы выполнить действие, которое напрочь переворачивает всё моё мировоззрение. Переставляя цвета местами, ты создаёшь новый мир, а мне остаётся лишь задерживать дыхание, чтобы этому не навредить.

Мальчику нравилась эта игра, потому что его привлекала подобная власть и то, как легко она ему далась. Возможно, он считал себя маленьким богом.

Только вот я бы сказала, что он сущий дьявол.

16.

Я знаю, что ты лукавишь. Подменяешь понятия, чтобы я не увидела сути. Искажаешь истину, чтобы я не увидела твою маску.

На самом деле, создатель и разрушитель – это одно и то же лицо. И это лицо твоё.

Тот, кого ты называешь дьяволом, – это провокатор. Он не умеет уничтожать мир, но он знает, как вынудить тебя сделать это за него. Для этого достаточно всего-то навсего убить меня.

– По-твоему адекватно уничтожить весь мир ради одной девушки? – спрашиваю я.

– Во-первых, не ты здесь определяешь рамки адекватности. Во-вторых, я не уничтожаю его, а просто перезагружаю. Вношу некоторые правки, чтобы всё было по-другому.

– Все люди переносятся из одной версии в другую? Влюблённые не теряют друг друга после перезагрузки? А память? Что с памятью?

Ты грустно опускаешь глаза. Я знаю это, потому что ты молчишь. Хотя я не уверена, что у бога есть глаза. Или что бог может грустить.

После продолжительной паузы ты продолжаешь, проигнорировав мои вопросы:

– У меня был конкретный план. Для того, чтобы вылечиться от болезни, надо сначала поставить диагноз. Я уже выяснил, что дьявол существует, но до сих пор не знаю, кто он и откуда он взялся. Мне потребовалось вывести его на чистую воду.

Раньше всё работало по одной и той же схеме. Ты создаёшь мир, становишься человеком, я умираю, ты возносишься, то есть принимаешь облик бога, и пересоздаёшь мир. Чтобы эта последовательность не сработала, достаточно переставить некоторые элементы местами. Ты решил умереть до того, как это сделаю я.

Перед тем, как стать человеком, ты заложил в свою память точное время своей смерти. Ты дал себе инструкцию сфотографировать меня. Ты указал, какими мыслями ты – человек – должен со мной поделиться перед смертью.

Ты обманул меня. Сделал вид, что это я хочу с тобой расстаться, а не наоборот. Внушил мне, что я к тебе равнодушна, чтобы мне было легче перенести твою гибель.

Впоследствии я решила, что спусковым крючком к моему неожиданному поведению послужила картина. Я ошиблась.

– Руками своей матери, которая начала существовать за полчаса до моих похорон, я передал тебе телефон, – говоришь ты. – Он должен был показывать тебе, как ты должна повести себя в той или иной ситуации. Пока меня не было, мир строился согласно твоим поступкам. И эти поступки приходили тебе по   телефону.

Я нервно сглатываю. Получается, что пока ты умирал и возрождался, богом этого мира была я.

– Видишь ли, вознесение – это не мгновенный процесс, да и вообще, я не настолько всемогущий, как тебе может показаться. Так что я решил оставить тебе предмет, который будет охранять тебя от ложных решений. Поверь, это лучшее, что я мог сделать.

Проблема в том, что дьявол это каким-то образом просчитал. И за день до телефона у меня дома появилась картина.

– Портрет фотографии, которая ещё не была сделана. Думаю, таким образом он насмехается надо мной. Показывает, что он во всём на шаг впереди. Эта картина каким-то образом впитала в себя мистические свойства телефона и усилила их. Фактически дьявол использовал мои собственные правила балансирования против меня. На каждоё моё хорошее продолжение он изобретал своё плохое.

То есть варианты развития мира предлагали одновременно и бог, и дьявол – я лишь выбирала. Это было несложно, мне надо было всего лишь  остановиться на том варианте, где никто не умирал.

– Ты понимаешь, что у меня накопилось немало вопросов? – спрашиваю я и удивляюсь тому, что мой голос не дрожит.

– Понимаю. Ты, наверное, хочешь узнать, откуда я знал, что он попытается тебя убить? Потому что как только я умер, он понял, что я задумал. И чтобы не рассекретить свою личность, ему надо убить тебя до того, как я вознесусь. Здесь, наверху, видно намного-намного больше.

– Но почему же он тогда меня не убил? Неужели мне действительно помог телефон?

– Сомневаюсь.

Моя жизнь слишком сложная. Я знаю это, потому что бог сомневается в ответах на мои вопросы.

– То есть мы не знаем, что он задумал? – уточняю я.

– Да, это плохая новость. Хорошая новость в том, что он не знает, что задумали мы.

– А что мы задумали?

Твой новый план проще предыдущего в несколько раз. Мне надо прийти к себе домой и уничтожить картину. И всё.

– А если он будет поджидать меня дома?

– Он будет, не сомневайся.

Мой силуэт на экране кинотеатра начинает увеличиваться. И экран внутри экрана. Экран внутри экрана внутри экрана. Они приближаются ко мне с нарастающей скоростью. Бесконечное количество моих силуэтов наплывают на меня последовательными волнами.

– Я всегда в тебя верил, – серьёзно говоришь ты.

– Не могу тебе ответить тем же, к сожалению. Я атеистка.

– Знаю. Это я тебя такой создал, – парируешь ты, и мы оба смеёмся. Как в старые добрые времена, но совсем по-другому. Новые знания вынуждают меня пересмотреть взгляды на тебя, себя, наши отношения и весь этот мир, точнее эту его текущую версию.

Следующее вложенное изображение отличается от всех предыдущих. Оно увеличивается, и я вижу справа от своей головы другую, чуть побольше. Затем я чувствую, как ты берёшь меня за руку, но тебя нет рядом, ты есть только на видео. Я чувствую, как по щеке течёт слеза. Ты говоришь:

– Я знаю, что ты сделаешь всё правильно. А если нет, мы попробуем ещё раз.

Я крепко сжимаю твою ладонь. Я отчётливо понимаю, что теперь мы точно больше никогда не увидимся.

17.

Серые ступени под моими ногами шаг за шагом становятся красными. Никто, кроме меня этого не увидит, но правдиво то, во что верю я. И сейчас я верю в то, что они действительно меняют свой цвет.

Интересно, а этот сон придумал ты или я? Выясню ли я когда-нибудь, чья это мысль про веру – моя собственная или твоя, вложенная мне в голову? Есть ли у меня что-то своё? Где заканчивается твоё творение и начинаюсь я?

За свою жизнь я сменила бессчётное количество масок для того, чтобы в финале узнать, что все эти маски были придуманы и созданы кем-то другим.

– Не финал, – поправляю я себя шёпотом, – это ещё не финал.

Я возле своей двери. Провожу по ней ладонью так, будто касаюсь в первый раз. Интересно, сколько раз я жила в этой квартире. Сколько раз я жила в этом доме. Этом городе. И сколько раз город с таким названием существовал.

Я нажимаю на ручку, дверь послушно открывается. Мне не надо переступать порог для того, чтобы понять, что внутри кто-то есть.

Моя небольшая прихожая выглядит совсем крошечной. Как и я. Как и весь этот мир. На каждый предмет я смотрю как на набор молекул, которые ты когда-то соединил собственноручно.

Я захожу внутрь. Шторы развеваются от ветра, пробивающегося сквозь разбитое стекло. Повсюду осколки. В стене и на полу дыры от выпущенной дроби. Возле окна стоит дьявол.

– Это тебе, – спокойно говорит он и бросает мне какой-то чёрный предмет.

Постапокалиптичная, абсурдная обстановка моей квартиры подчёркнута его асимметричным подбородком. Курьер, принёсший мне картину, оказывается дьяволом, но это не может меня удивить больше, чем всё остальное.

Чёрный предмет, который оказывается в моих руках, – это пистолет.

– Думаю, твой друг рассказал тебе, что он во всём лучше меня, – говорит дьявол. При каждом открытии рта его подбородок смещается вниз и влево. – Но я на простом примере докажу тебе, что это не так. Во-первых, он скорее всего обманул тебя. Он сказал, что ты в безопасности, если он возродился, реинкарнировал, вознёсся или какой там термин он выбрал для своих пояснений. Его артефакт разбит, а мой цел, и ты находишься прямо рядом с ним.

Я кошусь на стену. Картина висит в том же месте.

– Он тебя даже не видит сейчас, понимаешь?

Понимаю. Я всё-таки встретилась с Марсом.

– Во-вторых, в отличие от него я даю тебе выбор. Помнишь его телефон? Он планировал с помощью него управлять каждым твоим действием. А я тебе каждый раз предлагал альтернативу.

– Мне не очень нравились твои альтернативы, – хладнокровно отвечаю я.

– Ну, плохой выбор всегда лучше отсутствия выбора.

Я неодобрительно качаю головой.

– В кинотеатре было два зала, правда? Ты думала, что бы произошло, если бы ты выбрала другую дверь?

Я молчу. Мне хватало других тем для размышлений, но я не планирую обсуждать это с дьяволом.

– То же самое, – говорит он нараспев с наигранной грустью. – Обе двери вели в один и тот же зал. Бог дарит лишь иллюзию выбора.

Кажется, я могу просто поднять пистолет и выстрелить в него. Но я этого не делаю и не собираюсь делать. Либо же ты не хочешь, чтобы я совершала подобный поступок.

– Вот что я тебе предложу, – продолжает дьявол. – Альтернатива очень забавная. Либо ты становишься счастливой, либо страдаешь до конца дней своих.

– Объясни, – выпаливаю я.

– О, вижу твою заинтересованность. Аня, ну представь себе, какой будет твоя жизнь после того, как ты расправишься со мной. Как ты будешь смотреть на этот мир, зная, что он искусственный? Не догадываясь, как некоторые философы или алкоголики, а зная это. Показать тебе два видео, чтобы ты лучше понимала предложенные альтернативы?

– Нет, – слышу я свой голос. Я уже где-то не здесь, а в каком-то другом измерении. – Скажи это словами.

– Ты можешь уничтожить и картину, и меня. Разумеется, я не смогу тебя больше тревожить. Ты доживёшь эту жизнь. Ты умрёшь от старости. Но рядом не будет ни его, ни чего-то, что ты сможешь считать настоящим.

Мне абсолютно точно не нравится этот вариант. Я знаю это, потому что я ничего не знаю.

– Либо же ты можешь просто убить себя. Прямо сейчас. Без лишних мучений. И будет новый мир и новая Аня. И ты будешь счастлива с ним. Нет причин для переживаний, вы в любом случае победили, он уже знает, кто стал виновников всех твоих предыдущих смертей. Он без проблем избавится от меня. В следующей версии мира у вас будет всё в порядке.

Пока я пытаясь убедить себя в том, что второй вариант мне нравится меньше первого, моя правая рука приставляет пистолет к моему виску.

Дьявол победоносно улыбается. Его подбородок настолько асимметричен, что мне хочется застрелиться хотя бы для того, чтобы перестать его видеть.

Но я не делаю этого.

Ты знаешь, что я бы ни в коем случае этого не сделала.

Я принимаю решение. Если верить дьяволу, и ты не можешь контролировать сейчас ничего в моей квартире, то я принимаю его самостоятельно.

Я убираю пистолет от виска и нацеливаюсь в сторону окна. Палец начинает прожимать курок, но внезапно дьявол дёргается, и оружие оказывается в его руках. Абсолютно неестественно. Как нелепый монтаж.

– Нет уж, Аня, прости, ты должна умереть! – кричит он, и я вижу, как его глаза наполняются кровью.

Фотокарточка со мной на фоне кинотеатра. Она лежала внутри красивой коробки для печенья. А коробка находилась внутри обычного целлофанового пакета. Человеку свойственно обращать внимание на подарок и игнорировать упаковку. Впрочем, как и дьяволу.

Я не знаю, есть ли душа у каждого пакета, но у этого наверняка есть.

Целлофановый пакет резко срывается из-под моего журнального столика и надевается на голову дьявола. Ручки завязываются на его шее. Он кричит, жадно глотает воздух и пытается проткнуть целлофан языком; я отпрыгиваю назад, к стене, и вижу, как краснеют его глазные белки.

Дьявол падает, цепляя штору, и по голове его бьёт оборванный карниз.

Но прежде чем я успеваю обрадоваться счастливой развязке, он вскидывает пистолет и стреляет. Пуля входит прямо в мою правую бровь.

Кажется, перед смертью я успеваю увидеть, как дьявол окончательно сдаётся и обмякает.

18.

Я никогда так и не узнаю наверняка, чей это был выбор. Мой собственный или ты вложил мне его в голову.

Зато я легко могу сделать другой выбор. Я решаю, что буду считать, что этот мир настоящий. Что с тех пор, как ты разобрался с дьяволом, я сама всем управляю, а ты присматриваешь за мной с небес как давний друг, ожидая, когда же наконец появится надобность создать новый мир, где мы будем вместе. Я верю в это, и значит это истинно.

Признаюсь, я не скучаю по тебе. Я скучаю по тому остроумному, наглому парню, который покорял меня каждым своим высказыванием, но с тех пор, как я узнала, что он бог, то как-то перестала им восхищаться. Бог мог бы шутить и получше, как мне кажется.

Я бесконечно рада тому, что мне довелось встречаться с создателем моего мира. Я улыбаюсь, когда думаю об этом. Иногда я подумываю о том, чтобы добавить это в своё резюме в графу “разное”.

Когда приехала полиция, я ничего не смогла им рассказать. Лишь развела руками, и меня оставили в покое. Думаю, в этом мне помог ты.

Алиса несколько месяцев беспрестанно названивала мне, пытаясь убедиться, что со мной всё хорошо. Я успокаивала её и каждый раз просила больше никогда не искать мне кавалеров. Я так ей ничего не рассказала. Никому не рассказала. Да и кто бы поверил.

В поисках финала нашей истории я неизбежно прихожу к слову «френология». Я благодарна тебе, что ты оставил мне намёк на то, как я в конце концов выжила. Мой череп действительно не такой, как остальные.  Пуля отскочила от него и рикошетом вонзилась в центр моего портрета. Позже я, конечно, на всякий случай его сожгла.

Ещё одна вещь, которая мне от тебя осталась, – это кошмары. Правильнее, наверное, думать, что в их появлении в большей степени виноват дьявол, но мне легче винить тебя, потому что ты мне более близок.

Я избавилась от Фобоса, Деймоса и даже Марса, но меня очень часто преследуют красные сны. Не подумай, они меня не пугают, я ведь всё это оставила в прошлом; мне просто неприятно. В них слишком много крови. В них дьявол смотрит на меня красными белками.

Мне просто очень хотелось бы тебя попросить, чтобы в следующей версии было поменьше красного. Выбери какой-нибудь другой цвет.

Привет! Меня зовут Саша Козлов. Я пишу рассказы и работаю над созданием книги.
Если в вашем почтовом ящике не хватает уведомлений, то обязательно подпишитесь на мою email-рассылку. Смею сказать, что информация о новых постах будет появляться не так уж и часто. К тому же, вы в любой момент можете отписаться.
Но на этом плюсы не заканчиваются! Есть и много других, например, я не интернет-магазин, в котором вы когда-то что-то случайно купили. И не электронная квитанция от Uber. И даже не очередное уведомление от Facebook, которое вы забыли отключить.
К тому же, кто знает, может, вам даже понравится то, что я пишу. Тогда обязательно подписывайтесь. Как минимум, мне будет приятно.