Мне бы очень хотелось тебя запомнить (#2)

М

Основано на реальных событиях,

которые либо ещё не произошли,

либо вы о них уже не помните

I

Инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку.

Евгений Замятин «Мы»

0.

Представьте, что все люди решили стать учёными.

Представьте себе век инноваций. Представьте эпоху прогресса. Представьте эру свершений.

Представьте, что планета дала вам возможность оставить глубокий след на своей поверхности.

Переверните монету в поиске её обратной стороны.

Представьте себе мир, в котором люди так много знают, что ничего не помнят.

Представьте себе мир, в котором один блок информации вымещает другой.

Не получается? Я помогу.

Представьте себе пятилетнего мальчика, бодро шагающего среди длинных высоких стеллажей гипермаркета.

В его левой руке небольшой клочок бумаги, правой он держится за тележку, которая сама медленно катится вперёд. Данная автоматическая система была введена в производство всего несколько месяцев назад, но жители этого мира уже воспринимают её как данность.

Мальчик опускает глаза на клочок бумаги и читает вслух первое слово.

– Помидоры, – произносит он своим милым, детским голоском, и тележка, распознав его команду, сворачивает направо в соседний ряд.

Металлическая клешня вынимает с полки кулёк с помидорами и кладёт его в тележку. Мальчик снова смотрит на свой список и читает:

– Кешью.

Тележка едет в другой конец зала. Клешня лопаткой набирает двести грамм орехов, заворачивает их в целлофан и кладёт рядом с овощами.

Мальчик читает:

– Помидоры.

Тележка издаёт короткий писк. Звук даёт мальчику понять, что этот пункт уже выполнен. Он смотрит на дно тележки, затем опускает глаза в конец списка и говорит:

– Тостер.

Тележка едет в отдел электроники, мальчик идёт следом. На месте его встречает робот-консультант.

– Какой именно тостер вы хотите? – спрашивает он.

Робот очень высокий, почти два метра, и мальчику приходится запрокинуть голову, чтобы обратиться к его большим светящимся синим глазам-лампочкам:

– Девятисотваттный двухслотовый тостер с теплоизолируемым корпусом, съёмной решёткой из нержавеющей стали и регулируемым термостатом. Управление механическое.

Мальчик не подсматривает в бумажку, чтобы сказать это. Так сложилось, что он хорошо запоминает многие факты, связанные с электроникой. Скорее всего, в будущем он изобретёт новый вид мультиварок или хлебопечек.

– Цвет для вас важен? – вежливо спрашивает робот-консультант.

Мальчик качает головой.

Через короткий промежуток времени в его тележке рядом с помидорами и кешью лежит новый белый тостер, полностью подходящий под его требования.

В век инноваций и эру свершений мальчик снова смотрит на бумажку, хотя в его рюкзаке лежит планшет. Ниже под списком есть адрес его родного дома, который он, конечно, помнит, просто осторожность ещё никому не мешала. Инструкции Омнии утверждают, что нельзя выходить на улицу, не имея при себе заметки об адресе своего дома.

Через пятнадцать минут он звонит в свою квартиру на первом этаже. Загорается лампочка камеры в том месте, где когда-то раньше был глазок. Мама мальчика, конечно, сразу узнаёт своего сына, но рефлекторно бросает взгляд на семейную фотографию – потому что так велят инструкции Омнии – и убеждается в своей правоте.

Мама открывает ему дверь.

Вышеописанный мир – это мой мир.

Вышеописанная квартира – это моя квартира.

Мальчик и его мама спустя два месяца покидают её, и въезжает новый житель. Мальчик и его мама – не главные герои этой истории, потому что они никак не повлияют на развитие её сюжета. Они никак не могут повлиять ни на мою квартиру, ни на мой мир.

А вот новый житель – Кирилл – ещё как может.

1.

Утро.

Кирилл переворачивается на левый бок и открывает глаза. Рядом с ним лежит незнакомая девушка.

Вынужден сразу заметить, что понятие незнакомости в современных реалиях крайне относительно. Скорее всего они были знакомы, иначе ей было бы достаточно сложно оказаться в этой кровати.

Просто Кирилл этого по некоторым причинам не помнит.

– Эй! – негромко зовёт он.

Девушка открывает глаза и сладко потягивается.

Кирилл сразу прочитывает её взгляд, который она на него, казалось бы, небрежно кинула: она узнала его, узнала его мгновенно.

Его это настораживает, он ещё раз пробует понять, знакомо ли ему её лицо.

– Привет, – тихо и неуверенно говорит она незнакомым голосом.

– Привет, – отзывается Кирилл.

В воздухе повисает тяжёлая пауза, впрочем, длится она совсем недолго: девушка вдруг резко вскакивает и начинает одеваться. Предметы её гардероба: сиреневое бельё, розовая блузка, красный свитер, ярко-зелёные штаны – разбросаны по всей комнате, и их цветовая гамма будто бы кричит о том, что эта девушка очень не любит, когда её забывают.

Кирилл обращает внимание на то, что одежды на ней было столько же, сколько и на нём, то есть совсем не было; на его лице проскакивает самодовольная улыбка.

Пока девушка одевается, в его память врезаются образы.

Он видит, как идёт по улице.

Как заходит в супермаркет рядом с домом.

Как выбирает продукты.

Как рядом с ним появляется эта девушка, и они обмениваются какими-то потоками слов.

Как они выходят из супермаркета и уже держатся за руки.

Как звонко она смеётся.

И как звенят бокалы с шампанским.

(последний момент Кирилл выбрасывает из последовательности кадров, понимая, что этот ложный кусок – всего лишь обрывок из какой-то рекламы)

Кирилл вспоминает дальше.

Он видит, как они ходят по каким-то улицам.

Как разливаются неоны по ночному городу.

Как машины проносятся по серому асфальту.

Как они с этой девушкой решают пойти домой.

– Извини, мне пора бежать, – говорит девушка, имени которой он так до сих пор и не вспомнил. – Сегодня же суббота, правильно?

Кирилл поспешно кивает.

Я испытываю желание покачать головой. Очевидно, сегодня четверг.

Девушка ищет, где она оставила свой смартфон, а Кирилл размышляет о контуре её профиля.

Он думает о том, что помнит какие-то вчерашние чувства. Другими словами, он чувствует.

И если это так, то эта встреча крайне ценная, даже бесценная.

Кирилл смотрит на девушку умоляюще. Она замечает этот взгляд и слегка смущается.

Кирилл говорит:

– Постой.

Он говорит:

– Я хочу тебе сказать что-то очень важное.

Он говорит:

– Мне бы очень хотелось тебя запомнить.

Девушка озадаченно замирает в дверном проёме. Она спрашивает:

– И многим ты говорил это?

– Я не помню, – отвечает Кирилл.

2.

Квартира Кирилла обставлена по всем современным тенденциям: тут есть мебель, а стены покрыты обоями. И люстра висит. Ключевой момент: отсутствие рам на окнах, одна из стен его квартиры – это просто сплошное стекло, не прикрытое какими-либо шторами.

Сегодня солнце светит по-летнему, и Кирилл отдаёт команду понизить яркость. Омния её выполняет, и на стекло накладывается фильтр, понижающий количество проникающего внутрь квартиры света.

– Погода, – говорит Кирилл.

На поверхности окна появляется вращающаяся пиктограмма солнца, рядом с ней множество цифр: температура в Цельсиях, Фаренгейтах и Кельвинах; давление; влажность; скорость и направление ветра; вероятность осадков; год, в который наблюдалась самая низкая температура для сегодняшнего дня; год, в который наблюдалась самая высокая температура для сегодняшнего дня; средняя температура в этот день за последние 100 лет; облачность по десятибалльной шкале и в процентах; облачность для каждой из восьми октант; наблюдаемые формы облаков; высота нижней границы облаков; высота верхней границы облаков; шкала Бофорта.

В нижнем секторе Омния отображает меню «Смотреть ещё»:

  • Эванджелиста Торричелли;
  • Титратор Карла Фишера;
  • Шкала ураганов Саффира-Симпсона.

Кирилл просит Омнию добавить в закладки первые два пункта.

– Кирилл, когда ты сможешь приступить к работе? Сегодня ты встал почти на полчаса позже, чем требовалось, – с упрёком говорит Омния.

– Дай мне двадцать минут, – отвечает Кирилл. – Я хочу позавтракать.

Он обходит металлическую перегородку и оказывается на кухне.

– Омния, проверь содержимое моего холодильника.

Кухонное окно отображает список различных рецептов.

– В наличии достаточное количество продуктов для приготовления полноценного завтрака. Что бы вы хотели сегодня?

– Давай яичницу.

– Хочешь, чтобы я её приготовила?

– Нет, сам справлюсь.

Кирилл гордо улыбается: в эту секунду он чувствует полный контроль над своей жизнью.

Кухонное окно отображает список различных рецептов, отсортированных с учётом упоминания слова «яичница»: глазунья; болтунья; печёная яичница с креветками в сметанном соусе; уэвос-ранчерос; яичница по-армянски; яичница по-итальянски; яичница по-французски в хлебе.

В нижнем секторе Омния отображает меню «Показать менее популярные рецепты».

Пока я держу кулачки за то, чтобы Кирилл остановился на последнем из предложенных вариантов, он выбирает болтунью, и я оказываюсь не у дел.

Кирилл открывает дверцу холодильника и обнаруживает конверт, лежащий на одной полочке с яйцами. Он достаёт его и внимательно рассматривает.

Конверт белого цвета, прямоугольный, запечатан.

– Омния, я тут нашёл неожиданный предмет. Честно говоря, не помню, как это правильно называется.

– Это конверт, – отвечает она после визуального анализа.

– Да, точно, – соглашается Кирилл. – А ты не помнишь, откуда в моём холодильнике конверт?

Омния думает несколько секунд, затем отвечает, что в её истории за последний месяц не обнаружено никаких упоминаний конверта в холодильнике, и спрашивает, стоит ли продолжать поиск.

– Пожалуй, нет.

Пока Кирилл готовит яичницу, руководствуясь подсказками Омнии, он пытается вспомнить, как правильно обращаться с конвертами. Их надо распечатывать. Потому что внутри них обычно содержится какой-то текст. Прямо как в электронных письмах, почти один в один.

Он завтракает и обдумывает, как правильно вскрыть конверт, не повредив содержимое. Омния желает ему приятного аппетита, и я тоже хочу это сделать, но, к сожалению, не имею таких обширных возможностей, как она.

Вернувшись в основную комнату, которая одновременно является и кабинетом, и гостиной, и спальней, Кирилл говорит Омнии, что готов приступать к работе.

Он садится за свой пустой рабочий стол, а окно показывает список тем, находящихся в его закладках.

– Давай начнём с Торричелли, – говорит Кирилл.

Он читает про детство умершего человека, но его мысли полностью посвящены таинственному конверту.

– Омния, дай мне пять минут.

– Хочешь использовать первый из трёх кофе-брейков?

– Да, пожалуй, да.

Я наблюдаю за тем, как Кирилл неуклюже вскрывает конверт, разрывая его пополам. На деревянный пол падает две части одной бумажки.

– Это то, что я думаю? – спрашиваю я.

– Да, – говорит Фред. – Это то самое письмо.

3.

Как известно, человеческая память строго ограничена. Впрочем, как и моя, но мой-то лимит известен, и не надо проводить каких-то серьёзных исследований, чтобы его вычислить.

Что касается лимита человеческой памяти, то данная тема длительное время была изучена очень плохо. По сведениям, которые хранит Омния, некий Афанасий Опельхаймер решил заполнить дыру в этой области, написав о ней целую серию статей. Согласно его умозаключениям, подкреплённым формулами, логикой и здравым смыслом, память – это механизм, который самостоятельно решает, что её обладатель должен помнить, а что можно выбросить. Длительное время он называл это несправедливым, а затем понял, что вместо того, чтобы бороться с мирозданием, следует правильно его использовать.

Он предположил, что память не надо как-то улучшать, она сама по себе является совершенной системой. Надо ей довериться и плыть по течению: память не может ошибиться в том, что важно помнить, а что следует забыть.

Следующим тезисом Афанасия Опельхаймера было то, что люди наносят своей памяти большой вред, запихивая в неё абсолютно бесполезную информацию и заставляя её фильтровать всё больше и больше мусора. «Интернет – это помойка» – писал Опельхаймер. «Разумеется, Интернет – это в первую очередь чудо, но слишком неструктурированное и хаотичное. Люди создали его, чтобы он сделал наш мир лучше, но на определённом этапе мы просто не туда повернули».

Опельхаймер написал, что он знает, как выжать из Интернета все соки. Как сделать наш мир лучше без неправильных поворотов.

Так он создал Омнию.

Если говорить простыми словами, то Омния – это персонифицированная система для работы с Интернетом, которая выполняет лишь одну вполне конкретную функцию: она даёт информацию.

Появившись, Омния всего за десять месяцев уничтожила все социальные сети. Их пользователи легко расстались с утратой, использовав в качестве ключевого аргумента то, что всё это однообразие под названием «общение» уже порядком поднадоело. Конечно, интернет-гиганты по-разному пытались брыкаться, но конкурировать с чем-то принципиально новым не смогли. На сегодняшний день Твиттер, например, – это крайне пустынное место, где раз в несколько недель появляется чьё-либо сообщение с вопросом типа «Здесь есть кто-нибудь?» и хэштэгом #whatifiamthelast.

Проведённые социологические опросы показали, что Омния представляет из себя молодую девушку лет этак двадцати пяти. Она сексуальна и высокоинтеллектуальна – и к таким выводам опрашиваемые пришли, основываясь исключительно на её голосе, поскольку никакого визуального образа у неё нет и никогда не было.

Кстати, любопытная деталь про её голос: он у неё очень человечный. В людской речи механичности намного больше, как мне кажется.

Сразу хочу заметить: разница между мной и Омнией заключается в том, что я не зануда. Поэтому в дальнейшем я постараюсь минимизировать пересказ того, что она показывает на стеклянной стене в квартире Кирилла.

Правда, есть ещё несколько различий. Например, я не компостирую людям мозги. Например, я нахожусь в конкретном месте, а тварь, более вездесущую, чем Омния, представить сложно. Например, с ней Кирилл разговаривает постоянно, а со мной только по делу – и то, единственному.

Фред и Ася утверждают, что моя нелюбовь к Омнии вызвана банальной ревностью. Я спорю с ними, пытаясь доказать, что причиной является моё уважение к людям.

Фред утверждает, что их уважать не за что. Ася считает, что их уважать бессмысленно, что в конечном итоге это не приводит ни к чему, кроме разочарования.

Я говорю им, что не могу не уважать людей, потому что вижу в них огромный потенциал.

В подобных диалогах Фред повторяет мне одну и ту же фразу:

– Присмотрись. Люди разочаровываются друг в друге именно из-за того, что первоначально видят потенциал, а уже потом замечают, что он никогда не реализуется.

Фред пессимист. Мы с Асей – нисколько, хотя при этом в ней, в отличие от меня, присутствует некая необъяснимая, а возможно и беспричинная тоска. В нашей троице мы с ней довольно часто обсуждаем светлое будущее, а Фред постоянно занудничает. Поэтому он в чём-то похож на Омнию.

Чтобы вы окончательно не запутались в именах, я вам своё называть не буду. Хотя, чего уж врать, я просто не могу этого сделать. Фреду и Асе Кирилл дал имена, а мне почему-то нет.

– Не волнуйся, – успокаивает меня Ася. – Тебя он тоже любит.

Я и не волнуюсь, скорее слегка комплексую.

И ещё мне кажется, что из нас троих я больше всех хочу, чтобы Кирилл был счастлив.

Именно поэтому меня так сильно взволновала сегодняшняя гостья, которая так сильно поторопилась уйти.

– Как вы думаете, – говорит Ася. – Почему она убежала, не оставив контактов?

– Меня это очень удивило, – отвечаю я. – Было заметно, что она хорошо помнит Кирилла. Возможно, это какой-то женский трюк. Решила пропасть, чтобы потом внезапно появиться.

– Вряд ли. Ей же тоже наверняка на работу.

Я испытываю желание кивнуть. Работа действительно очень выматывает, нет никакой уверенности, что она будет помнить имя Кирилла даже до следующего утра.

– Может, она из сферы услуг и с Омнией не работает? – неуверенно проговариваю я.

– Всё равно нет никакого смысла. Кирилл-то её к вечеру забудет. Посмотри на него.

Я смотрю на спокойное, меланхоличное выражение лица Кирилла. Он ничем не озабочен, спокойно читает биографию Бобби Фишера, любезно предоставленную Омнией.

– А вдруг нет? Вдруг она особенная?

– Этот твой юношеский максимализм, – тихо ворчит Фред, и я запоминаю это словосочетание, чтобы потом спросить его смысл у Омнии. – Может, и особенная, и что с того? Вы действительно не понимаете, почему она резко убежала?

Я испытываю желание покачать головой. Ася наверняка тоже.

– Разумеется, это Омния, – уверенно заявляет Фред. – Она приказала ей уйти.

4.

К концу рабочего дня Кирилл очень доволен собой. За сегодня он узнал много нового и интересного.

Всего за один день он как будто побывал и в Флоренции образца семнадцатого столетия, и на дне Марианского жёлоба, и на спутнике Юпитера – Ганимеде.

Кирилл твёрдо решил для себя, что его пусть не глубокие, но достаточно неплохие познания в области магнитосферы Ганимеда помогут ему завязать знакомство с любым человеком. Пожалуй, именно эту информацию он выделил за сегодняшний день как самую полезную.

Когда Кирилл встал из-за стола, то сразу же обратил внимание на свою постель и удивился тому, что она не застелена. В его привычки подобное безобразие не входило. Он немного напрягается и вспоминает утреннюю девушку.

– Омния, у тебя есть видеосъёмка моей сегодняшней гостьи?

– Кирилл, ты прекрасно знаешь, что я не веду съёмку без твоего указания.

– Но ты её запомнила?

– Может, и запомнила. Какая разница?

Кирилла не удивляет подобный ответ поисковой системы, он уже хорошо понял, почему её создатели дали ей женские имя и голос.

– Разница в том, что я хочу о ней всё знать.

– Сегодняшний рабочий день закончен, – хладнокровно говорит Омния. – Ты хочешь, чтобы я добавила её биографию в закладки для завтрашнего?

– Да, давай.

– Не могу. Я не знаю, как её зовут. У меня нет её биографии.

Я спрашиваю у Фреда, говорит ли Омния правду сейчас. Тот отвечает утвердительно, но неуверенно. Он говорит, что вряд ли она преследовала цель распознать человека.

– Зачем запоминать того, кого собираешься стереть из памяти?

Кирилл ещё раз перечитывает письмо. Следующий вопрос он никому конкретно не адресует:

– Почему она оставила мне его? Почему не сказала это всё словами?

Омния молчит, и мы понимаем, что молчит она в растерянности. Если бы её могло что-то смущать, её бы сейчас очень смущало то, что она не знает, как оказалось это письмо в холодильнике.

Честно говоря, я тоже до конца не разобрался в этом вопросе, но уверен, что никто не знает ответ лучше, чем Фред.

– Разве это так важно? – вопрошает он. – По-моему, важно то, что он читает это письмо. Что он знает, что делать.

Вот, что там написано:

«Привет! Мне очень понравился вчерашний вечер, я считаю, что мы отлично провели время. Если тебе хочется ещё раз со мной увидеться, я буду ждать тебя на Сенатской площади сегодня в семь вечера под часами. Свой номер не оставляю, потому что телефон временно в ремонте.»

Кирилл оставляет письмо на столе и надевает куртку.

5.

Первое, что забывает человек, – это запах. Множество ароматов окружающего мира вытесняет улетучевшиеся.

Второе, что выпадает из памяти, – это голос. Даже неважно чей – чужой или свой. Люди каждый раз удивляются, услышав на записи свою речь.

Дальнейшую последовательность составить сложнее, никаких статистических либо научно доказанных данных по этому поводу нет, но я попробую.

Третьим забывается фигура, рост, вес. В памяти держится лишь силуэт, она обманывает тебя и искажает твоё представление о любой форме.

Вместе с ними забываются мимика, жестикуляция и походка – по тому же принципу.

Спустя длительное время человек забывает черты лица: высоту лба, разрез глаз, ширину подбородка и прочее.

И лишь в самом конце забываются сказанные слова.

«Извини, мне пора бежать» – это всё, что есть в памяти Кирилла на данный момент.

Он стоит на Сенатской площади, и ему надо узнать девушку, о которой он ничего не помнит.

Кирилл говорит себе: «Есть не только слова. Есть ещё чувства, и они работают независимо от памяти».

Кирилл говорит себе: «Чувства помогут мне узнать её».

И спрашивает себя, сможет ли она узнать его. Спрашивает себя, помнит ли она, что у неё назначена встреча.

Вокруг мало людей и много информации.

Реклама новой бытовой техники, мебели, автомобилей. Объявления о желании познакомиться и запомнить друг друга. Компьютерное изображение красивой, молодой девушки, презентующей новую линию женской косметики, которую можно не смывать на протяжении двух недель.

Мимо Кирилла проходят люди: все они идут медленно, никто не торопится. Возможно, они могли бы шагать быстрее, но спешить им некуда, а если и есть куда, то они этого не помнят.

Высокий парень с голографической рекламы на крыше одного из домов хвастается тем, что Омния помогает ему стать умнее и образованней. Девушка с соседней крыши жалуется, как скучна была её жизнь до знакомства с этой поисковой системой. Маленький мальчик сидит на корточках и мечтательно смотрит в небо. Он говорит, что когда вырастет, то всё будет знать.

Кирилл видел эту рекламу без преувеличений миллионы раз, но он в очередной раз с сомнением качает головой и вслух говорит:

– Ты, конечно, можешь узнать всё. Но я не думаю, что ты сможешь всё запомнить.

Кирилл начинает нервничать, уже прошло двадцать минут, а девушки всё нет. Либо же она тут была, но он не смог её узнать.

Он внимательно смотрит на рекламу новой стиральной машины и задумывается о её покупке, не подозревая о том, что принцип работы и функционал СМА не менялся уже десять лет. Если не верите мне, спросите у Аси, уж ей-то в этой теме точно можно доверять.

К Кириллу подходит бабушка в платке и говорит:

– Молодой человек, не желаете купить у меня эглеты из нержавеющей стали?

– Эглеты? Я даже не знаю, что это такое.

– А вы купите и узнаете, – бодро отвечает бабушка, но Кирилл лишь мотает головой, и она уходит.

Он достаёт письмо, оставленное ему в холодильнике, и записывает на нём с обратной стороны слово «эглет».

Холодает. Усиливается ветер. Девушки всё нет.

Кирилл ждёт ещё полчаса и уходит.

6.

Хозяин моей квартиры вчера вернулся сам не свой. Таким угрюмым и печальным мы его возможно ещё не видели.

В условиях современных реалий мы вообще крайне редко видим какие-либо эмоции на его лице.

– Омния, добавь, пожалуйста, в закладки информацию о том, что такое эглет.

– Ты хочешь повторить пройденный материал?

– Что значит «пройденный»?

– Кирилл, ты только вчера читал о нём.

– Нет, не читал, – убеждённо говорит Кирилл. – Я такого не помню.

– Сейчас я покажу тебе историю просмотренных вчера записей.

Кирилл внимательно просматривает список и уверенно говорит, что Омния что-то перепутала. Он никогда не читал об этом.

– Ты уверен? – спрашивает Омния.

– Да, абсолютно.

Омния выдерживает долгую паузу, мы знаем, что она принимает решение.

– Кирилл, тебе приходилось бывать в Чехии? – наконец спрашивает она.

– Не помню.

– Учитывая то, что история вчерашних просмотров тебе незнакома, я вынуждена отправить тебя в досрочный отпуск, – спокойно говорит Омния. – Причин волноваться нет, но похоже твоей памяти следует отдохнуть. Ты едешь в Чехию на две недели.

Кирилл не возражает, но его лицо выражает глубокое удивление.

Я спрашиваю у Фреда, значит ли это, что нас отключат на такой длительный срок.

– Конечно, – отвечает за него Ася. – Когда владелец квартиры покидает её, вся электроника автоматически отключается.

Я грустно вздыхаю.

Мне будет не хватать тебя, Кирилл. Даже несмотря на то, что я скоро засну, а когда проснусь, ты снова будешь тут.


I I

Забыть тебя – одно. Забыть, что любил тебя, – другое.

Стив Эриксон «Амнезиаскоп»

1.

Порой мне кажется, что вокзал – это самое грустное место на Земле.

Будто бы все самые грустные моменты моей жизни случились именно здесь, а если они были не здесь, а где-то в другом месте, то это некая случайность, выбивающаяся из общего списка.

Каждое отправление поезда – это обязательно конец чьей-то истории. Но не каждое прибытие – это начало новой.

В любом городе есть определённые места, которые посещает каждый человек, и на вокзале он хочет задерживаться меньше, чем где бы то ни было.

Поправка: я упомянул, что самые грустные моменты моей жизни случились именно на вокзале – и соврал. Потому что я понятия не имею, где они происходили, и что грустного было в моей жизни.

Вокзал – это отправная точка. Точка, с которой я начну путешествие по новому городу и по своей памяти. Ещё одно начало ещё одной новой жизни.

Если вы не знаете с чего начать новую жизнь, попробуйте начать её с вокзала любого незнакомого вам города.

Поправка: я назвал этот город новым. На самом деле, я не могу точно сказать, был ли я в Остраве раньше. Я не уверен в своей памяти, то есть я вообще ни в чём не уверен.

Но всё же по какой-то причине эта территория, наполненная поездами, колоннами  и скучающими людьми, вызывает у меня неприятные ощущения.

Пока я ехал сюда в пустом купе, ко мне что-то вернулось. Какие-то обрывки, – их очень много, – и некоторые из них мне удалось скомпоновать в связанные истории.

Первым человеком, которого я вспомнил, была Ив.

Вообще-то, силясь вернуть в свою память хоть кого-то, я, разумеется, начал с родственников, но силуэты моих родителей были слишком далёкими и размытыми.

А как только подумал про Ив, то сразу же вспомнил мочки её ушей и подушечки пальцев. Конечно, было бы логичнее представить её глаза или губы, но мозг начал почему-то издалека.

Как-то раз мы с Ив разговаривали, и она рассказывала о том, как будет выглядеть дом её мечты, в котором она хотела бы провести остаток своей жизни. Она мне рассказывала про цвет обоев, про материал мебели, про высоту потолков и про многое другое. Я хорошо помню факт того, что она говорила об этом, но я не запомнил, что именно.

Запомнил я другое.

Ив сказала, что ей очень сложно мне объяснить, какой цвет должен быть у плитки в ванной. Она немного подумала, затем её рот (который я ещё не помню) произнёс такие слова (интонацией, которую я забыл):

– Представь, что однажды ты придёшь ко мне домой, будешь ходить тут и там и внимательно всё рассматривать. А я тебе буду рассказывать, как полки гармонируют по форме с моими бокалами; как я долго выбирала обивку для кресел; как полчаса вешала бра, чтобы линия границы между светлой и тёмной частью была непрямой; и почему книга с обложкой именно такого цвета должна лежать именно в этом углу журнального столика.

Затем ты встретишься с кем-то из наших общих друзей, и он у тебя спросит: «Ну, как тебе квартира Ив?». Ты ему вкратце перескажешь мои слова. Он спросит: «А ты был у неё в ванной?». Ты ответишь: «Да, конечно. Мы довольно долго там стояли». Он спросит: «И какого цвета там плитка?». Ты хмыкнешь, немного помнёшься, а затем скажешь: «Понятия не имею».

Понимаешь, Кирилл? Вот такого цвета должна быть плитка в ванной.

Я неслучайно вспомнил именно эту историю. Пока я ехал в поезде, я старался за что-то зацепиться взглядом, но от меня всё ускользало: все цвета были такими невзрачными, все формы были такими правильными и банальными, что мне можно было закрыть глаза на пару секунд, и я бы уже не смог вспомнить, как выглядит купе, в котором я еду.

Остравский вокзал тоже похож на плитку в ванной дома мечты Ив. Можно очень долго рассматривать красоту архитектурных решений главного холла, но стоит отвернуться – и ты ничего не вспомнишь.

Человеческий мозг устроен таким образом, что ему сложно запомнить идеальную структуру. Изъян или небольшую ошибку запомнить намного легче.

Как мне кажется, остравский вокзал специально сделан так именно для того, чтобы не шокировать новоприбывших большим количеством свежих воспоминаний.

Пока я прохожу большой холл с высокими потолками без единого намёка на какие-либо узоры, я думаю о том, что раз уж первым человеком, которого я вспомнил была Ив, то очень странно, что мы не живём вместе.

Я представляю её подушечки пальцев. Вспоминаю, как сравнивал их со своими.

Я представляю мочки её ушей. Вспоминаю, как нежно покусывал их. А потом вспоминаю, что Ив уже очень давно в моей жизни нет.

Была – и вдруг её просто не стало.

2.

Главное, что я узнал про Ив после расставания – у неё очень много волос. Нет, разумеется, я всегда знал, что у неё длинные волосы, но я никогда не думал, что их настолько много. Я находил их по всей квартире спустя недели и даже месяцы после того, как она покинула меня, не сказав напоследок ни одного теплого слова.

По правде говоря, самое теплое, что было в Ив – это взгляд. Руки и ноги у неё постоянно были холодными. Виной тому не то анемия, не то вегето-сосудистая дистония, – точно знать не можем: мы ведь не медиками были, а всего лишь любовниками. Почти все её слова, обращенные ко мне, звучали холодным, монотонным голосом; эмоции в звуках, которые она издавала сквозь свои холодные губы, проступали лишь когда мы ссорились либо занимались сексом.

В самом факте нашего расставания было всего две обидные для меня вещи. Первая – это то, что мы расстались летом, в самую жару, когда мне так бы хотелось прижиматься к её холодному телу.

А вторая… Вторая – это то, что каждый её волос, найденный мной дома, заставлял меня тратить не меньше пары минут на приведение себя в чувства.

Любопытно так же то, что первое, что я вспомнил про свои отношения с Ив – это не наше знакомство, не наш сладостный период тесных взаимоотношений, и даже не само расставание. Нет, первым, что я вспомнил были именно её многочисленные волосы, то есть то, как я это расставание пережил.

То, что раньше я считал весьма трагичным, сейчас я нахожу крайне забавным. Что неудивительно, впрочем.

Любил ли я волосы Ив? Нравилось ли мне проводить ладонью по ним? Вдыхал ли я их аромат? Пытался ли я запутать свою руку в них, чтобы Ив на меня смешно сердилась?

Кажется, что да, было бы логично, если да, но на самом деле я точно не помню этого, возможно, я что-то себе додумываю.

Зато я помню, как нашёл её волос на шкафу, когда решил навести порядок в себе, начав со своего дома, и протереть пыль даже в самых труднодоступных, незаметных местах. Я долго не мог понять, как он мог оказаться там, так высоко. Это так и осталось для меня загадкой.

Проведя грандиозную генеральную уборку, я смог избавиться от пыли, но не от волос Ив. Я находил их ещё довольно долго – даже тогда, когда их уже давно нигде не было.

3.

Покинув вокзал, я сразу же поймал такси, чтобы поскорее добраться до отеля «Лета», куда меня направила Омния.

Таксист оказался приятным мужчиной с пушистыми усами. Он спросил у меня, впервые ли я в Остраве.

– Скорее всего да, – ответил я ему как можно вежливее.

– Откуда у вас такая убеждённость, если вы только приехали и ничего ещё не помните? – он улыбнулся настолько искренне, что я решил не воспринимать его вопрос в штыки и растерянно пожал плечами, попутно покраснев.

– Вы на две недели? – спросил он.

Да, на две недели, как и все, кто сюда приезжает.

– Как считаете, досидите до конца срока?

– Что, простите?

– Ну, знаете, вы же прибыли сюда для того, чтобы работа памяти наладилась. Как только вы начинаете поправляться, приходят воспоминания.

– Ну да, я в курсе, – я вопросительно смотрю на таксиста, не понимая, к чему он ведёт.

– Есть довольно много людей, которые согласились на работу с Омнией из-за того, что захотели от этих самых воспоминаний избавиться. Вы один из них?

Понятия не имею, честно говоря, но вслух признавать этого не хочу.

– Конечно, нет, – отвечаю я.

– Хорошо, если вы так говорите потому, что это действительно так, а не потому, что вы так думаете, – говорит мне таксист и улыбается, смешно шевеля усами.

Я с умилением смотрю на его улыбку и думаю, были ли у меня когда-то раньше усы. Может, были всё-таки? Может, они раздражали Ив, и я сбрил их из-за неё? Или может специально не сбривал, не обращая внимания на её замечания, и сдался лишь тогда, когда было слишком поздно?

Я хорошо понял мысль таксиста, но отдаю себе полный отчёт в том, что не боюсь ничего вспоминать. Наоборот, я хочу этого, и если моё желание можно с чем-то сравнить, то я бы привёл в пример маленького мальчика, который видит красивую запечатанную коробку с громадным бантом под новогодней ёлкой. Он хочет её открыть, но сначала надо подождать, поскольку до полуночи это строго запрещено.

Желание мальчика основано не только на том, что он как можно скорее хочет получить то, что там внутри, но и на том, что он просто хочет удовлетворить интерес. Ему в голову не приходит, что подарок может его разочаровать. Им движет любопытство.

Как и мной.

– Если вы хотите знать, что вам действительно стоит запомнить, – говорит таксист, пока мы стоим на светофоре. – То запомните следующие цифры: три пятёрки, ноль, один, три, четыре. Запомнили? Три одинаковые цифры, а потом от ноля до четырёх без двойки.

Он смотрит на меня в упор очень серьёзным взглядом. Ни малейшего намёка на улыбку. Его усы смотрятся вовсе не мило в данный момент.

– Вроде запомнил, – неуверенно отвечаю я. – А что это за цифры?

– Это мой номер телефона. Зовите, если потребуется весёлый таксист.

И заливается от смеха.

Он ведёт машину очень медленно, хотя дороги почти пустые. Возможно, он хочет показать мне город. Даёт мне возможность насладиться им ещё до того, как я упаду в кровать незнакомого мне отеля со странным названием «Лета». Хотя, почему же оно странное, я помню, как Омния мне пичкала какую-то информацию про значение этого слова.

Узкие улочки Остравы обставлены домами-коробками сдержанных цветов. Есть здесь и шпили, торчащие из треугольных крыш, и округлые башенки, и рельефные орнаменты, но общее впечатление складывается такое, будто автор всей этой архитектурной прелести больше всего любил именно прямоугольники, особенно квадраты.

Ключевое отличие Остравы от моего родного города заключается в том, что здесь нет детей, которые с рекламных плакатов смотрят в небо и мечтают стать всезнайками. Здесь нет и взрослых, которые жалуются на то, как скучна была их жизнь до того, как они познакомились с Омнией и её принципами жизни.

На крышах домов-коробок вообще нет никаких рекламных щитов. Вместо них  – поющие птицы и ленивые коты. Фонарные столбы не обвешаны объявлениями. Вывески магазинов презентуют свои названия без ярких неонов. Основу информационного шума в Остраве составляют люди, а не афиши, – да и те сквозь окна такси выглядят не самыми надоедливыми собеседниками.

Ещё здесь что-то не так со светом: даже серые коробки умудряются каким-то образом быть яркими. Хотя постойте, это же отблески от окон. Основное освещение создаётся не от искусственных источников, а от вполне реального солнца. Здесь никто не пытался спрятать природу куда подальше.

Среди всех домов, что я успел здесь увидеть, отель «Лета» самый прямоугольный, если можно так выразиться. Это скучная коробка цвета плитки в ванной Ив – цвета, который нельзя запомнить.

Таксист останавливает машину, я расплачиваюсь, он говорит мне, что ему было очень приятно, что я выбрал именно его машину.

– Мне приятно, что моим пассажиром стал настолько уникальный человек, – говорит он.

– В чём же моя уникальность? – с нескрываемым удивлением спрашиваю я.

– Вы скорее всего ещё не успели этого вспомнить, но вообще-то каждый человек уникален, – с по-отечески доброй интонацией отвечает мне таксист, шевеля своими роскошными усами. – И ещё вы оплатили мне двойной счётчик.

4.

В детстве у меня был конструктор.

Кажется, он достался мне от родителей, но это слишком неполноценное воспоминание, поскольку я всё ещё не смог толком их представить.

Конструктор состоял из разноцветных блоков, которые соединялись шипами и зажимами. Я всё время мастерил из него какую-то непонятную ерунду, не преследуя цели создать какой-то реальный объект. Мне нравилось просто соединять фигурки: я чувствовал себя ремонтником, который чинит сломанные вещи. Будто все эти блоки когда-то были собраны вместе и представляли собой что-то конкретное, и мне подарили это в разобранном виде, а моя основная задача: исправить эту поломку, собрать всё воедино.

Однажды я сидел на полу (помню, подо мной был коричневый ковёр) и соединял блоки. Эта игра так сильно увлекла меня, что я и не заметил, как все детали оказались составленными вместе. Я смог собрать сломанную фигуру. Я посмотрел на неё и тут же понял, что это.

Мой детский конструктор оказался сапогом. Пластмассовым сапогом. Высотой где-то чуть выше моего колена.

Я сидел на полу и думал: кому потребовалось ломать сапог?

Мимо проходила мама, она остановилась и восторженно сказала:

– Ух ты, а что это у нас такое большое получилось?

Мимо проходил папа, он тоже остановился и с слишком наигранным восторгом сказал:

– Какая замечательная башня!

– Думаю, это всё-таки колодец. В нём же есть ниша, – уверенно ответила мама.

Они меня тогда очень сильно удивили. Какая же это башня, тем более  почему вдруг она замечательная? С чего бы вдруг это было похоже на колодец?

Когда я вернулся к этому воспоминанию уже будучи взрослым, их догадки показались мне менее нелепыми. Я понял, что им, взрослым, в голову не могло прийти, что я, ребёнок, решил соорудить сапог в реальную величину.

Так что таксист был прав. Я действительно в чём-то уникален.

Воспоминание про эту ситуацию вернулось ко мне вновь, когда я зашёл в холл отеля. И я довольно быстро понял, почему именно оно настигло меня.

Моя основная цель в Остраве – собрать все свои воспоминания воедино. Собрать все детальки так, чтобы не осталось ни одной лишней.

И я очень хотел бы, чтобы у меня в итоге получилась замечательная башня. Или хотя бы колодец, что тоже неплохо.

Но ни в коем случае не сапог.

5.

У меня сломались часы. Я понял это уже после того, как харизматичный портье поздравил меня с прибытием в отель, выдал мне ключ от сто тридцать четвёртого номера и указал, куда мне пройти.

Моё новое место жительства располагалось здесь же, на первом этаже, всего в нескольких шагах от холла, поэтому я отказался от того, чтобы он мне помогал с багажом. Тем более я был почти что налегке.

Пока я проворачивал ключ в замочной скважине, меня совершенно внезапно и необоснованно заинтересовало, сколько сейчас времени. Я поймал себя на мысли, что не могу себе даже представить, когда в последний раз смотрел на свои часы не для того, чтобы полюбоваться циферблатом, а чтобы использовать их по прямому назначению.

Они показывали полвторого с копейками, но я заметил, что секундная стрелка не дёргается. Часы были сломаны.

Замок щёлкнул, и дверь открылась. Открывшийся вид на мой просторный номер отвлёк меня, и я не успел расстроиться по поводу поломки.

Основное отличие от моего собственного жилья – это широкая палитра красок: кремовые обои, оранжевые шторы, бежевая постель, деревянный комод деревянного цвета рядом с деревянным шкафом деревянного цвета и коричневый – прямо как в детстве – ковёр.

Увидев это, я остро почувствовал, насколько я далёк от своего дома с его чёрно-белым стилем, включающим всевозможные оттенки скучно-серого. Но почувствовал я не тоску и не грусть, а как раз наоборот – радость.

Я был бесконечно счастлив из-за того, что вырвался оттуда. Чувствовал себя, как выпускник школы, который стоит утром вместе с одноклассниками на причале и смотрит куда-то далеко за горизонт, пытаясь представить, как необъятен мир и сколько у него есть возможностей, чтобы всё-таки попробовать его объять.

Какая-то часть меня грустила из-за того, что школу я закончил уже очень давно, и все мои возможности ушли в никуда. Но всё же я был настроен весьма и весьма оптимистично.

Поправка: на самом деле, я не помню, как я закончил школу. Я точно туда ходил и припоминаю, что у меня есть какой-то аттестат. Но свой выпускной вспомнить не могу.

Я поставил сумку на пол и осмотрелся. На комоде лежала бумага, на которой большими буквами были написаны мои имя и фамилия, а дальше шло несколько абзацев текста.

Я сразу понял, что это.

Точно так же, как люди могут узнать друг друга по голосу, я узнал Омнию по шрифту.

Скорее всего, это было что-то вроде пожелания хорошо провести время и отдохнуть, чтобы вернуться через две недели к плодотворной работе. Уточнять это я не стал. Я был уверен, что данный текст содержал какую-то инструкцию, а они мне за последнее время порядком поднадоели.

Я сложил лист, не читая, и положил его в комод.

Кинул взгляд на постель, подумал о том, какая же она наверняка мягкая и удобная, но прогнал эту мысль прочь.

Чтобы разобраться в самом себе, мне сначала надо было разобраться со своим временем.

Я должен был починить часы.

6.

Портье был мягко говоря несколько удивлён тем, что я, не пробыв в номере и пяти минут, подошёл к нему с вопросом о том, где я могу отремонтировать свои часы.

Ближайший мастер находился всего в паре кварталов, и я решил пройтись пешком.

Наполнение мастерской, которая одновременно являлась магазином, точнее лавкой сувениров, меня настолько увлекло, что я не сразу заметил высокого худого мужчину в очках.

– Вам чем-то помочь? – обратился он ко мне. Голос у него был томный, но при этом ни в коем случае не высокомерный. Голос наставника, который хочет с тобой дружить.

– У меня сломалось время, – ответил я и тут же замотал головой, как делает маленький ребёнок, поняв свою нелепую ошибку. – То есть часы. У меня сломались часы.

– Что с ними не так? – спросил он заинтересованно. Будто бы давно уже ждал, когда кто-то придёт к нему ремонтировать часы; будто он соскучился по подобной работе.

– Не знаю, они просто остановились.

Он протянул ко мне руку через прилавок, я отдал ему часы.

– Сейчас посмотрим, – сказал он.

Упорядоченный хаос – это те два слова, которыми я бы мог описать это место. На полках и витринах было расставлено множество самых разных предметов, но какую-то логику, по которой все они здесь присутствовали, заметить было сложно.

Посудите сами: глобусы, санки, ноутбуки, часы (наручные, карманные, напольные, песочные и даже водяные), горшки с домашними растениями, блокноты, парики, кухонные приборы, телескопы, путеводители, карты, книги, инструменты, коллекция ручек, один самовар и два велосипеда. И это лишь малая часть того, что тут было.

Многие из полок, в которых были выставлены товары, тоже продавались: по крайне мере, на них висели ценники. В центре зала висела большая люстра, и я обошёл её вокруг, чтобы выяснить, можно ли её купить.

– Вы давно у нас? – спросил продавец.

– Да вот только сегодня приехал.

– И сразу пошли ремонтировать часы, что ли?

– Ну да, почему бы и нет.

– А почему бы и да?

Я вздохнул.

– Наверное, потому что я считаю, что время лечит. А часы – это его символ. Мне хотелось бы починить часы, чтобы время поскорее приступило к лечению.

Рука продавца, до этого ловко разбиравшая мои часы, замерла; он поднял на меня глаза. Искривив свои губы в еле заметной ухмылке, он сказал мне:

– Для иностранца у вас очень красивый чешский язык.

От удивления я даже поперхнулся, хотя ничего в тот момент не ел.

Чешский язык? Я говорю на чешском?

Главное, меня совсем не удивляло то, что я приехал в незнакомый город, где говорят на иностранном языке и спокойно читаю здесь все надписи и общаюсь с таксистом, портье, а теперь и с продавцом.

– А от чего вам лечиться надо? – всё тем же томным голосом спрашивает продавец.

– Честно говоря, не знаю. – Я пожимаю плечами, в очередной раз ловя себя на инфантильности своей жестикуляции. – Видимо, от беспамятства.

– Беспамятства? Многие считают, что беспамятство – это как раз панацея, а не болезнь.

– Вы тоже так считаете?

– Я? Нет, я ничего не считаю. Я просто ремонтирую то, что сломано.

Он немного помолчал и добавил:

– Хотя вы знаете, кое-что я считаю. Я, например, посчитал, что ремонт этих часов обойдётся вам в такую сумму, что я бы рекомендовал купить вам новые. Эти часы вам дороги? С ними связаны какие-то важные воспоминания?

«Понятия не имею. Понятия не имею, с чем вообще связаны мои воспоминания, и какие из них важные», – думаю я, и откуда-то из глубин моей памяти всплывает силуэт Ив.

– Нет, наверное, нет.

Продавец обратно прикрутил все детали и протянул мне часы, сказав при этом:

– Рекомендую обратить внимание на полку в дальнем углу. Там есть часы, похожие на ваши.

К сожалению, ни одни часы оттуда мне особо не понравились. Зато моё внимание привлекли две абсолютно одинаковые вазы серого цвета с позолоченной гравировкой.

В самих вазах не было ничего особенного, удивили меня ценники: одна из них стоила почти в три раза дешевле второй.

Я потратил несколько минут, чтобы понять, в чём же разница между ними, но внешне они были абсолютно одинаковы.

– Извините, а почему эта ваза дешевле вон той? – я последовательно показал пальцем на оба товара. – Одна из них оригинальная, а вторая подделка?

Продавец покачал головой.

– Они абсолютно одинаковые. Просто одна из них была сломана, и я её склеил. Поэтому она дешевле.

Я присмотрелся ещё раз. Никаких следов клея не было видно.

– Но ведь покупатель не заметит разницы.

– Конечно, не заметит. Современный клей таков, что возвращает полноценный продукт после ремонта.

– Ну и почему же цена тогда меньше?

Продавец наклонил голову вперёд и немного опустил свои очки.

– Видите ли, – начал говорить он, и в его томный голос добавились нотки поучающей мудрости, – эти вазы действительно внешне абсолютно одинаковы. Просто теперь вы знаете, что одна из них была сломана, а вторая всегда была целой и ещё ни разу не портилась. Очевидно, отсюда и разница в цене.

Я схватил с полки первые попавшиеся часы, расплатился и поспешно покинул мастерскую.

Втягивание в философские раздумья меня в тот момент нисколько не интересовало.

7.

Следующие три дня прошли довольно быстро. Я исследовал одновременно и город, и себя: и то, и другое у меня получалось крайне хорошо, как мне казалось.

Мы с Остравой очень разные. В ней было намного больше человечности, чем во мне.

Именно благодаря этому она мне очень сильно помогала. Каждый шаг по её земле лечил мою память. Воспоминания возвращались внезапно и неожиданно, но эта резкость нисколько не пугала; я понимал, что так это обычно и происходит.

Когда я проходил мимо кинотеатра, то вспомнил, как хотел в детстве стать режиссёром. Фактически я был прямо-таки одержим этой идеей. Каждый новый просмотренный фильм вынуждал меня сильнее мечтать об этом и упорнее приближаться к этой цели.

Жизнь мне нравилась такой, какая она есть, но кинематограф вносил в неё что-то своё магическое, и мне хотелось стать режиссёром именно для того, чтобы уловить эту магию, научиться ей пользоваться и передавать её зрителям так же, как это делают другие кинематографисты.

Когда-то давно я рассказал о работе своей мечты папе (по сути, это стало первым вернувшимся ко мне полноценным воспоминанием о нём). Он нисколько не удивился, спокойно ответив мне, что режиссура – это явно не моя будущая специализация.

– А что тогда? – недовольно спросил маленький я.

– Я бы рекомендовал тебе стать инженером. Но всё-таки это же не мне, а тебе решать.

– А почему не режиссёром?

– Ну, видишь ли, – папа начал свой рассказ с той самой интонацией, которая была присуща всем его поучительным, но при этом крайне интересным историям.

Он рассказал мне, что кинематограф совсем не такой, каким его представляют те, кто не принимают в нём участие.

Что ни в одном из волшебных кадров нет никакой магии – вместо неё есть упорство, трудолюбие и терпение вперемешку с рутиной многократного повторения одних и тех же действий.

Что за каждым волшебным кадром стоит не только режиссёр и группа актёров, но и громадная команда специалистов, гармония в которой настолько важна, что все относится друг к другу слишком осторожно и напряжённо, боясь её разрушить.

И что если тебе, сынок, хочется настоящей магии, то её надо искать не там, за экраном, в холодной студии с чёрными шторами, а здесь, в реальной жизни.

– Поэтому я бы тебе рекомендовал стать инженером, – так подытожил мой отец всё вышесказанное.

Несмотря на то, что его монолог сильно повлиял на моё восприятие, я продолжал мечтать, хотя сама цель исчезла.

Отец, конечно, был прав в том, что некоторые вещи кажутся намного более простыми и волшебными, когда ты в них не принимаешь непосредственного участия.

Так, например, меня перестали поражать многие физические явления, после того, как я выбрал специализацию инженера. Разумеется, по собственному желанию, без какого-либо давления со стороны папы.

Так, например, я передумал заводить собаку, поняв, что она будет не только весёлым мохнатым другом, но также добавит мне множество новых забот и обязательств.

Когда я проходил мимо какого-то бара, рядом с которым курили двое молодых ребят, я вспомнил, что тоже когда-то курил. Не помню когда начал, не помню когда закончил, помню только сам факт и причину того, что я отказался от этой вредной привычки. Фактически, отказ от курения был не моим собственным решением. Вместо меня это сделала Омния.

Каждый курильщик обязан следить за тем, чтобы у него никогда не кончались сигареты. Он должен помнить их приблизительное количество и обдумывать, где их можно приобрести на тот случай, если они вдруг закончатся.

Но так уж сложилось, что, сотрудничая с Омнией, человек мало что помнит. Поэтому я не только забывал вовремя купить сигареты, я даже просто забывал о том, что я курю, и когда где-то внутри меня просыпался никотиновый голод, я путал его с обычной нехваткой еды.

Когда я приехал в Остраву, в моей голове тут же сформировался длинный лист бумаги, разделённый на две колонки. Он был озаглавлен надписью «Недостатки и преимущества моего сотрудничества с Омнией». Левая колонка была забита уже кучей факторов, которые я обязательно бы пронумеровал, если бы этот лист был реальным, а не воображаемым. Что касается правой, то там был только один пункт: «Я перестал курить».

Когда я проходил мимо фургона, трансформировавшегося в киоск по продаже мёда, в мою память ворвалась Ив.

На некоторое время я обомлел, пытаясь как-то связать причину и следствие.

Что могло мне напомнить Ив? Фургон? Мёд? Трансформации? Продавщица в белом фартуке?

И пока я склонялся к последнему варианту, мозг связал воедино все звенья логической цепочки.

Перед моими глазами стоял образ Ив, покачивающейся во вращающемся красном кресле. Этот цвет очень подходил её характеру и её поведению: в ней всегда присутствовали как страсть, так и стремление к доминации.

И именно тогда, пока Ив вращалась в этом дурацком кресле (по забытой причине оно вызывало у меня жуткое раздражение), я сказал ей, что она похожа на пчелу.

– Почему? – искренне удивилась она.

– Потому что в тебе как будто и жало, и мёд.

Ей очень понравилась эта метафора. Меня тогда это обрадовало.

А сейчас огорчило.

Сколько ещё метафор у меня связано с Ив? Сколько ещё обыденных вещей возвращало мои мысли к ней?

Я до сих пор не помнил, почему она ушла от меня, и была ли это её инициатива. Вместо этого я хранил в себе воспоминания о счастливом времени, проведённом вместе, и неприятный осадок из-за того, что это закончилось.

Поправка: это был не осадок. Если под осадком имеется в виду некая совокупность каких-либо пещинок, то это была пустыня – а я в свою очередь был заблудившимся путником, который всё никак не мог её покинуть.

И все эти метафоры, связанные с Ив, все её фразы, которые всплывали в моей голове без малейшего намёка на существование контекста, все её жесты и вся её мимика, которые я по чистой случайности поддал забвению, – всё это делало мою пустыню бесконечной.

Я успокаивал себя тем, что с точки зрения заблудившегося путника, любая пустыня бесконечна. До тех пор, пока он не доберётся до её края.

Все эти воспоминания – и многие другие – приходили в мою голову под личиной новых знаний. И я совсем по-другому начал смотреть на фразу «всё новое – это хорошо забытое старое».

Когда я проходил мимо нищего, который просил монетку, я потянулся в задний карман и вспомнил сразу две вещи.

Первая – это то, что раньше у меня была привычка складывать всю мелочь в задний карман штанов в те моменты, когда мне было или неудобно, или просто лень достать кошелёк.

Вторая же была куда интереснее. Опустив руку в карман, я не нашёл в нём мелочи (поскольку о своей привычки я уже длительное время не помнил), но вместо неё я достал два клочка бумаги.

Я развернул их, соединил и увидел письмо, которое ещё недавно нашёл в конверте внутри своего холодильника. С предложением о встрече на Сенатской площади.

Только теперь я смотрел на это письмо совсем по-новому. Текст был тот же, бумага та же, только почерк как будто бы поменялся.

Потому что теперь этот почерк явно был мне знаком.

Конечно, сначала я подумал, что это почерк Ив. Но сознание подсказало, что я ошибаюсь.

Перевернув бумажку, я обнаружил слово «эглет», очень коряво написанное собственной рукой.

Всё-таки достав из другого кармана кошелёк и оставив нищему пару мелких монет, я направился в свой отель, который как раз был недалеко, и там у портье попросил ручку.

Я повторил на бумаге несколько слов из письма, не пытаясь скопировать почерк. Взглянув на результат, я поймал себя на желании погладить себя по голове – одновременно и из чувства собственной гениальности, и из жалости.

Это письмо было написано моим почерком. Это я его написал.

Только не помню, когда и кому.

8.

Куда более интересное происшествие произошло на следующий день.

Я обедал в одной небольшой кафешке недалеко от «Леты» и смотрел сквозь стекло на нечастых случайных прохожих.

Помню, как сидел со ртом, набитым вкуснейшими вафельными облатками, когда вдруг один из случайных прохожих показался мне отнюдь не случайным: я увидел знакомое лицо.

Я чуть было не подавился, хотя что там, я действительно подавился, причём это настолько застало меня врасплох, что на несколько секунд я запаниковал. Ко мне подбежал официант, похлопал по спине и  спросил, всё ли со мной в порядке. Я ответил утвердительно, поблагодарил его за то, что он возможно спас мне жизнь, и попросил как можно скорее принести мне счёт.

Меньше через минуту я уже шагал по улице в том направлении, куда ушла таинственная незнакомка. Впрочем, не следовало её так называть, потому что я был абсолютно уверен в том, что она мне знакома.

Не часто встретишь знакомого человека в незнакомом городе. Особенно когда ты никого не помнишь.

Второй раз за последние несколько минут я запаниковал – теперь из-за того, что я очень боялся её потерять. На улице, на которую я вышел, её не было видно, а значит, она либо куда-то зашла, либо куда-то свернула, либо села в транспорт. Или же провалилась под землю, но я никогда не любил просчитывать все варианты.

Я прошёл мимо нескольких магазинов, заглядывая в их витрины, но её нигде не было видно. Я решил свернуть за угол и не ошибся: вдалеке маячил её силуэт.

Я настолько ускорил шаг, что почти перешёл на бег. Я всё думал, как мне начать с ней диалог. Фраза «привет, это я, Кирилл, ты меня помнишь?» звучала не только глупо, но и как минимум пошло.

Когда между нами осталось всего десяток метров, она резко свернула направо в арку. Через несколько мгновений я был там же, но её и след простыл. Проход под аркой был пустым, боковых дверей не было.

Я прошёл через него и оказался в узком, длинном дворе.

Пройдя неспешным шагом к дальнему от арки забору, я получил возможность рассмотреть эту девушку намного лучше.

У неё были прямые каштановые волосы до плечи, вытянутые скулы и слегка оттопыренные уши. Она улыбалась широко и искренне, обнажая свои белоснежные зубы, как это часто бывает на успешных фотоснимках.

Впрочем, это и был фотоснимок.

Во дворе рядом с забором стояли мусорные урны, к ним был прислонён  старый, потёртый, наполовину разбитый рекламный щит.

«Омния помогла мне выбрать верный путь» – было написано на нём. Рядом изображение девушки, которую я только что преследовал. И кроме меня людей во дворе не было.

Глаза девушки с фотографии зелёные. Точнее так: левый глаз зелёный, а вместо правого – большая дырка, сквозь которую видно мусорный бак почти такого же цвета.

– Кто ты такая? – шёпотом спросил я, но ответа было ждать неоткуда.

– Ив, это ты? – спросил я.

Меня не волновало то, что я не смог догнать девушку. Все мои мысли были посвящены шоку, связанному с тем, что я понятия не имел, как выглядит Ив. Я так многое помнил, но не мог сказать сейчас, она это или нет.

Так и я стоял какое-то время, пока не вспомнил волосы, заботливо оставленные Ив по всей моей квартире. Они были русыми. А девушка с фотографии была шатенкой.

– Кто ты такая? – чуть громче повторил я.

Моя таинственная знакомка испарилась, оставив вместо себя разбитый рекламный щит и море вопросов.

– Кто я такой? – таков был мой последний вопрос, прежде чем я покинул двор.

Всё-таки стоило просчитать вариант с проваливанием под землю.

9.

Вокруг темнота, всё покрыто чёрным цветом, но я хорошо вижу окружающую обстановку. Это абсолютно нелогично, но во сне возможны и не такие вещи.

Под моими ногами каменное плато. Как и весь окружающий мир, оно раскрашено в чёрный цвет.

Небо покрыто звёздами, но они не светятся. Я просто знаю, что они там есть.

Я делаю шаг.

Звук соприкосновения моей подошвы с каменной поверхностью похож на стук каблука о кафель в комнате с хорошей акустикой. Я шагаю дальше, тем самым разрушая здешнее мрачное безмолвие.

Где-то вдалеке виднеется белое свечение. Как и положено в сновидениях, которые нисколько не стремятся быть адекватными и логичными, я оказываюсь возле его источника через долю мгновения.

Каменное плато обрывается каньоном, заполненным кипящей лавой, которая и является источником свечения.

Рядом с обрывом стоит человек в сварочной маске, который монотонно выгребает лопатой из большого ведра чёрные угли и выбрасывает их в лаву.

Когда я подхожу к нему ближе, он прекращает свою работу.

– Узнаёшь эти камни, Кирилл?

Я смотрю на чёрные угли в его ведре.

– Да, узнаю, – отвечаю я.

Все эти камни – это Ив.

Каждый чёрный камешек – это Ив.

Это абсолютно нелогично, но во сне возможны и не такие вещи.

Человек в сварочной маске снова зачёрпывает лопатой угли из ведра и выбрасывает их в лаву.

– Тогда ты понимаешь, почему я это делаю, – говорит он.

Какое-то время я наблюдаю за ним и ловлю себя на том, что мне совсем не нравится то, что он делает.

Никто не имеет права так обращаться с Ив.

– Даже я? – спрашивает он, снимает с себя сварочную маску, и я понимаю, что разговариваю с самим собой, точнее со своей копией.

– Даже я, – согласно киваю я.

Он всё ещё выгребает уголь из ведра. Он сделал уже столько подходов, что ведро должно было опустеть, но камней как будто становится всё больше и больше.

– Я недавно сравнивал осадок, оставшийся от Ив с пустыней, – неуверенно произношу я. – Почему же мне тогда приснилось каменное плато?

Уровень моей самоосознанности внутри собственного сна подталкивает меня к приступу гордости и самолюбования.

Мой двойник отпускает лопату, она падает, но почему-то не вертикально вниз, а в кипящую лаву.

– А ты посмотри под ноги, – говорит он.

И я смотрю. И вижу, что поверхность плато не монолитна. Что это скопище тех же чёрных углей, что я увидел в его ведре.

Затем я просыпаюсь.

Моё плато всё-таки оказалось пустыней. Просто я слишком неправильно рассчитал размер песчинок в своём осадке.

10.

Уровень моей самоосознанности внутри собственной жизни подталкивает меня к приступу ненависти к самому себе.

Куда катится моя жизнь и почему я задал себе этот вопрос так поздно, когда она скатилась достаточно низко для того, чтобы зависнуть на волоске от обрыва в каньон с кипящей лавой?

Сформулировав этот вопрос, я снова вспомнил Ив, потому что в нём фигурировало слово «волосок», а каждый раз, когда я думал про волосы, я думал про Ив.

Я пробыл в Остраве меньше недели, и мне, кажется, этого хватило для того, чтобы многое осознать. Я почти ничего не вспомнил, но многое понял.

Моя детская мечта сбылась. Я смог стать режиссёром.

Сбылась она, правда, только на половину, потому что с кинематографом я никак не связан – вместо этого я режиссирую свою жизнь.

Так же, как и каждый житель этой планеты, впрочем.

И вот знаете, что самое любопытное?

Я срежиссировал себе жизнь, в которой нет ярких моментов. Жизнь, в которой нет тусклых моментов. Жизнь, в которой нет чего-то, за что могла бы зацепиться память. Жизнь такого же цвета, как плитка в квартире мечты моей любимой Ив.

Жизнь, в которой нет друзей и нет целей. Нет правды и нет лжи. Жизнь, в которой нет Ив. Жизнь, в которой нет жизни.

У начинающих режиссёров такая проблема широко распространена. Они очень стараются снять что-то великое, что-то, что сможет потешить их эго, но получается нечто бездарное, и вопреки первоначальному плану эго страдает.

Пару дней назад я вышел из своего номера и направился на улицу, меня остановил портье. Он попросил меня не удивляться тому, что завтра вместо него будет другой мужчина.

– А вы куда денетесь? – удивлённо спросил я.

Он начал в ответ рассказывать мне вещи, в которых я очень сильно пытался разглядеть здравый смысл, но у меня ничего не получалось.

Он сказал, что ему уже достаточно много лет, чтобы грустно констатировать факт того, что он всё ещё ничего не добился, а отговорка «у тебя ещё всё впереди» уже не работает. Он всегда мечтал сделать что-то великое, а вместо этого работает в небольшом отеле портье. Даже если со временем он станет его директором или откроет свою собственную гостиницу, в историю человечества у него войти не получится. Но одна возможность у него на чёрный день всегда была припасена. Один небольшой шанс.

– Я собираюсь заключить контракт с Омнией, – объяснил он.

Разумеется, я начал его отговаривать. Разумеется, я начал ему объяснять, что работа с Омнией вовсе не такая, какой он себе её представляет. Не такая, какой её представляют те, кто никогда с ней ничем не занимался.

– Вы не можете представить, от чего вы отказываетесь, – проговорил я.

– Я не собираюсь ни от чего отказываться. Вместо этого я соглашаюсь на что-то новое.

Мои доводы были весьма неубедительны, поэтому мне пришлось перейти на примеры из своей собственной жизни. Я рассказал ему, как Омния лишила меня воспоминаний, а вместе с ними и души. Моя речь была пафосной и эмоциональной, портье слушал меня очень внимательно. Когда я затронул тему Ив, мне показалось, что он вот-вот заплачет, настолько он расчувствовался.

Выслушав меня до конца и ни разу не перебив, он сказал мне:

– Ваша история очень грустная, но мне кажется, что ваши достижения стоят таких жертв.

– Какие ещё достижения? – в моём голосе еле заметно скользнула агрессия, меня раздражали споры с настолько упёртыми людьми.

– Кирилл, я про ваши программы быстрого обучения языков. И ваша вариация обновлённого эсперанто тоже выглядит весьма убедительно, пожалуйста, не останавливайтесь, двигайте эту тему. Я с детства хочу, чтобы во всём мире говорили на одном языке.

«Вы ни с кем меня не путаете?» – хотелось спросить мне, но вместо этого я извинился, сказал, что плохо себя чувствую, и мне надо в номер.

Потому что внезапно я вспомнил, что портье, который на следующий день таки уехал подписывать контракт с Омнией, ни с кем меня не перепутал.

11.

Я очень давно не пользовался интернетом.

То есть я, конечно, понимаю, что фактически Омния и является оболочкой для работы с ним, но обычным браузером мне не приходилось пользоваться, наверное, уже несколько лет.

Поскольку в Остраве Омнии нет, интернет здесь более-менее распространён.

Мне пришлось потратить немного времени, чтобы разобраться, что к чему, вбить своё имя в поисковике и узнать, кто я такой.

Очень приятно в один прекрасный день прочитать где-либо, что ты великий человек. Очень грустно этого не помнить.

Моё сотрудничество с Омнией взрастило довольно большие и сочные плоды.

Я, мечтая стать режиссёром и будучи инженером, на деле оказался гениальным лингвистом.

Я изобрёл серию курсов по сверхбыстрому изучению иностранных языков. Моя фамилия популярна лишь среди узкого круга учёных и профессоров, но моими решениями пользуются многие люди.

Я не смог сделать этот мир красивее, но я дал ему что-то новое.

Что я получил взамен от мира?

Например, портье, подписав контракт с Омнией, когда-нибудь прочитает мою фамилию. Досконально изучит мою биографию – по крайней мере, в том объёме, который будет известен. А затем приедет в отпуск в Остраву и уже не будет меня помнить. Ещё он не будет помнить, что это его родной город.

Нравится ли мне такой мир? Нет.

Знаю ли я, как его изменить? О да.

Левая колонка моего длинного списка недостатков и преимуществ работы с Омнией полностью исписана даже несмотря на то, что я никогда не пытался представить его длину.

Пять.

Конечно, я могу сбежать. Нет ничего сложного в том, чтобы скрыться. Для этого достаточно всего-то навсего не садиться на обратный поезд. Остаться в Остраве. Начать новую жизнь. Прийти в мастерскую, где я выбрал себе часы и всё-таки выяснить, продавалась ли та люстра. Купить себе вазу – ту, которая была сломана, а затем отремонтирована, – и заплатить за неё столько, сколько стоит более дорогая. Поставить её в своей гостиной. Обустроить свой дом. Жить. Вспомнить всё.

Пять.

Будет ли меня кто-то искать? Вряд ли. Любой гениальный лингвист заменим другим более гениальным лингвистом. Вообще-то все заменимы. Кроме Ив, конечно.

Пять.

Так уж сложилось, что я в себя верю. Я верю в то, что я могу сделать что-то большее, чем просто сбежать. Я могу бороться с системой. Я пока точно не знаю как, но для того, чтобы что-то сделать, надо начать. И я верю, что у меня всё получится даже несмотря на то, что оглядываясь на свою жизнь, я понимаю, что срежиссировал сапог.

Ноль. Один.

Я набираю номер таксиста, который привёз меня в «Лету». Мне надо на вокзал сейчас же. Я возвращаюсь домой.

Три. Четыре.

Я найду Ив. И мы уничтожим Омнию. Все гениальные планы звучат крайне глупо и самонадеянно.

Длинный гудок. Данный номер не обслуживается.

Выходит, что я даже номер такси не смог запомнить. Надеюсь, это будет самой маленькой из моих проблем.

12.

Через полтора часа я уже был в поезде. Рейс был дневной, поэтому вагон оказался почти пустым. Соседей по купе у меня не было. До определённого момента.

Где-то спустя несколько часов после отбытия я решил немного вздремнуть. Через мою бедную голову проносился рой самых разных мыслей, которые скорее всего не дали бы мне заснуть, но я понимал, что лучше вернуться бодрым, поскольку скорее всего мне придётся принимать много решений быстро.

Например, мне надо будет каким-то образом подобрать убедительный ответ на вопрос, почему я вернулся из отпуска на неделю раньше запланированного. А я знал, что автоматизированные работники вокзала зададут этот вопрос, проверив мою личность, и отправят полученную информацию на исследования Омнии.

Когда я покупал билет домой, такого вопроса ни у кого не возникло, но я был уверен, что информация о моём возвращении уже отправлена куда надо.

Решив, что мне стоит перестать нервничать, взять себя в руки и попытаться заснуть, я положил голову на подушку, и не прошло и минуты, как в моё купе без звука вошёл невысокий мужчина в пальто.

– Здравствуйте, Кирилл, – сказал он мне крайне вежливым голосом.

Я удивлённо приподнялся на локтях, но он попросил меня не вставать и продолжить находиться в горизонтальном положении.

– Я не самый сильный, уверенный в себе человек, – произнёс он. – Мне будет легче общаться с вами, если я буду чувствовать некую, хотя бы визуальную доминацию.

Он выглядел очень старым, но казалось, что его седина и морщины были не следствием биологического старения, будто жизнь его очень сильно за что-то невзлюбила и подкинула ему испытаний куда больше, чем кому-либо другому.

Его пальто выглядело роскошно, и сидело оно на нём так, будто было пошито на заказ. Под ним скрывалась белоснежная рубашка с аккуратным галстуком. Из-под рукава выглядывали дорогие часы. Несмотря на внешнее богатство, мужчина выглядел очень бедным. Не только с точки зрения финансового состояния.

Он присел напротив меня и снова заговорил, а я заметил, что левая часть его лица не двигается: глаз смотрит в одну точку, бровь замерла, губы шевелятся только с одной стороны (при этом дефектов речи не наблюдается). Левая часть его лица была парализована.

– Врать я не буду, – сказал он. – Сразу скажу, что мы с вами раньше встречались. Именно поэтому ваше имя я знаю.

– А я ваше знаю? – спросил я.

– Конечно, – он смущённо улыбнулся половиной своего рта, и одна из его щёк немного покраснела. – Думаю, моё все знают.

Какое-то время он молча на меня смотрел в ожидании моей реакции. Вероятно, он надеялся, что я всё-таки вспомню его имя. Затем он продолжил:

– Когда новый человек подключается к Омнии, ему непременно рассказывают историю её формирования. Ему рассказывают, как человечество пришло к тому, что Омния – это единственно правильный способ жизни, и другого быть просто не может. Там, во вступительной лекции, упоминается моё имя. Пусть и вскользь, но упоминается.

– Вы один из первых пользователей Омнии? – спросил я.

– Я её создатель, – он протянул мне свою руку, которая была покрыта вялой, дряблой кожей. – Меня зовут Афанасий Опельхаймер, хотя не уверен, что это имя вы помните.

– Помню, – уверенно сказал я и нехотя ответил на рукопожатие. – Кажется, это вас я ненавижу.

– Совершенно верно. Собственно, именно поэтому я пришёл к вам. Из-за того, что я знаю, почему вы хотите вернуться. И знаю, что вы собираетесь сделать. Моя задача здесь не в том, чтобы предотвратить это, а в том, чтобы поставить вас на путь истинный. Объяснить, в чём же вы ошибаетесь.

– Я весь внимание, – желчно ответил я. – С удовольствием посмотрю на ваши бессмысленные попытки.

Опельхаймер хмыкнул и тихо произнёс что-то про скверность моего характера, а затем начал свой довольно длинный монолог.

– Долгие века люди жили неправильно. Человечество ставило себе неверные цели, некорректно рассматривало свою жизнь.

Мы стремились к знаниям, но не знали, как правильно с ними работать. Мы хотели быть счастливыми и не понимали, что нам мешает. Мы желали бессмертия, не осознавая, насколько длинна наша жизнь. И всё это из-за того, что долгие века люди неправильно воспринимали свою память. Они использовали её не в полную силу из-за того, что очень сильно ошибались в её предназначении.

Возьмём к примеру первый поцелуй. Почему человек пытается его запомнить? Этот поцелуй делает его счастливее? Этот поцелуй несёт в себе какое-то важное знание? Может быть, этот поцелуй приближает человека к бессмертию? Сомнительно. Но зачем же тогда человек хочет это помнить?

Я вижу, Кирилл, что у вас назревает вопрос, но я был бы рад, если бы вы меня не перебивали и дали договорить. Возможно, вы хотите спросить «а разве это от человека зависит, помнит он свой первый поцелуй или нет?». Если так, я отвечу вам: «Да, разумеется».

В этом и суть: наличие любого воспоминания в вашей голове зависит только от вас и больше ни от кого другого. Только вы выбираете, что вы должны помнить, а что нет.

– Постойте, Афанасий, – перебил его я. – Вы точно хотите меня отговорить от моей идеи, а не убедить в её верности? Вы говорите, что только я могу руководствоваться своими воспоминаниями, и я с этим целиком и полностью согласен, поэтому-то мне и не нравится Омния.

– Омния – это всего лишь инструмент, – твёрдо ответил Опельхаймер. – А память – это механизм. Очень сложный и важный механизм. Вы знаете, Кирилл, для чего он предназначен?

– Ну, для запоминания разных событий, людей и так далее.

Афанасий Опельхаймер закинул одну ногу на другую, сложил на них руки в замочек и улыбнулся мне так по-доброму, как только это ему позволяла половинка рта:

– Именно в этом и была ошибка человечества на протяжении долгих веков. Память – это вовсе не механизм для запоминания.

Он покачал головой и добавил:

– Память – это механизм для забывания.

13.

– За последние пять лет появилось столько инноваций, что прошлому столетию и не снилось. Человечество изобрело лекарство от рака. Мы научили бороться со СПИДом. Наши самолёты больше не падают. Сфера услуг автоматизирована уже на девяносто четыре процента, оставшиеся шесть заняты людьми по их собственному желанию в таких городах, как Острава. Мы можем долететь до Марса всего за три дня. Мы очень сильно продвинулись в изучении телепортации. И вы скажете, что всё это – не заслуги Омнии?

– Это человеческие заслуги, – ответил я.

– Послушайте, Кирилл. Я не буду спорить с тем, что люди рано или поздно пришли бы к этому. Но обратите внимание на то, насколько Омния ускоряет процесс. Неужели вы не понимаете, как это работает? Омния позволяет ни на что не отвлекаться. Вы просто садитесь за компьютер и читаете. Вы сами можете выбирать, какие темы вам интересны. Компьютер вас не подталкивает. Вы дарите себе новые знания – те, которые сами выберете, – и на основе этих знаний делаете что-то новое. Представляете, как сильно Омния улучшает вашу продуктивность? Чёткая дисциплина, построенная на том, что вас не терзает прошлое.

– Это неплохо, но человек хотел бы, чтобы его терзало настоящее. Хотя бы немного.

– Крайне спорный момент.

– Спорный или нет, но вы, Афанасий, превращаете людей в живых машин, – сердито ответил я. – Зачем мы вообще живём теперь? Ради инноваций? Ради прогресса? Как насчёт того, чтобы пожить ради себя?

– Вы так говорите, будто я вас к чему-то принуждаю, – резко перебил меня Опельхаймер, при этом сохранив сдержанность в голосе, хотя я заметил, как дрогнула живая часть его лица. – Вы так говорите, будто я вас силой заставил работать с Омнией. Вы хоть помните, почему пошли на это?

Крыть было нечем. Опельхаймеру было слишком легко найти мою болевую точку. Разумеется, я этого не помнил. Было ли что-то такое в моей жизни, что я хотел забыть? Возможно. Но скорее всего я просто всегда верил в прогресс и эволюцию. Соглашаясь на контракт с Омнией, я не думал, к чему это может привести.

– Почти двадцать лет назад, – спокойно продолжил Афанасий, – человечество столкнулось с новой генетической болезнью. Заражённых было не так уж и много, поэтому она немногих волновала. Но лично меня и мою семью она очень сильно тревожила.

Афанасий Опельхаймер помрачнел, его лицо застыло в каменной гримасе; я даже не мог уже понять, какая из половинок была парализованной. Он сказал:

– Потому что от этой болезни умерла Аня. Вы, Кирилл, когда-нибудь кого-то любили по-настоящему?

– Да, – ответил я и тут же вспомнил, как нравилось Ив садиться сзади меня и обвивать моё тело своими холодными руками и ногами.

– Тогда вам должно быть известно, что испытывает человек, когда теряет кого-то действительно близкого.

– Аня была вашей женой? Девушкой? – спросил я.

– Нет-нет, вы не про ту любовь подумали. Аня была моей дочерью. Моя жена родила мне двух дочерей перед смертью. Та болезнь, которую я упомянул, погубила её в возрасте тридцати семи лет и передалась моим любимым дочерям. Диагноз поставили за год до смерти, и я, конечно, бросил все силы на то, чтобы как-то ей помочь.

Но медиком я не был. Я был инженером, кошелёк которого позволял мне колесить по миру и ходить к самым гениальным врачам. Мы не успели. Перед смертью жены я пообещал ей, что спасу наших дочерей. Прошло два года, и я не сдержал своего обещания. Аня умерла. И к тому моменту я уже испробовал все варианты. Я уже объездил всех гениальных врачей. Я прочёл все книги. Аню ничего не спасло.

Я не помню, сколько времени я молчал и думал, – где-то несколько недель – и в какой-то момент я просто щёлкнул пальцами и нашёл решение.

Человечество нуждалось в большем количестве гениальных врачей. И гениальных людей вообще.

К тому моменту сфера услуг была уже очень сильно роботизирована, по миру ударила проблема безработицы. Люди начали проводить слишком много времени в социальных сетях и на сайтах со смешными картинками. Никто не хотел учиться и развиваться, да и жить нравилось немногим. Им было просто скучно.

Я не скажу, что я избавил всех от скуки. Но как минимум я дал им цель.

Прошло десять лет, и по разным данным с Омнией сотрудничает от восьмидесяти до восьмидесяти семи процентов населения планеты. Это ли не показатель успеха идеи?

– А что с вашей второй дочерью? Она выжила? Болезнь была побеждена?

– Ну, у меня же только половина лица парализована, правда ведь? – усмехнулся Опельхаймер и, резко посерьёзнев, спросил: “Мой рассказ как-то повлиял на вас? Вы передумали?”

Я потёр подбородок и сделал очень задумчивое лицо. Помолчав так около минуты, я покачал головой.

– Кирилл, вы всего лишь маленькая шестерёнка, – грустно констатировал Опельхаймер.

– Я шестерёнка в большом механизме, – уверенно ответил я. – Вы пытаетесь убедить меня в том, что я единственный человек, которому хотелось бы пойти против системы? У вас не получится. Мне, конечно, нравится чувствовать себя особенным, но я уверен, что таких, как я, много. И мне будет несложно найти их.

Афанасий Опельхаймер глубоко вздохнул. Он понял, что спорить со мной бессмысленно.

– Я, конечно, уйду сейчас, и делайте дальше что считаете нужным. Но послушайте, Кирилл, вы никогда не думали, что революции вроде той, что вы хотите устроить, были и до вас? Просто вы о них забыли. Я не хочу убивать вашу надежду на новый мир, но так ли он хорош, как вам кажется?

Он встал и ушёл. Я не сказал ему больше ни слова.

Когда Опельхаймер закрыл за собой дверь, я понял, что меня всего трясёт. Но не от его слов и мыслей, а от вопроса, который буквально колотил мой череп изнутри.

«Почему ты решил забыть Ив? Почему ты решил забыть Ив? Почему? Ты? Решил? Забыть? Ив?»

Прости меня, Ив, но я действительно не так уж много помню о тебе. Мне это не нравится, и я обязательно это исправлю.

Скажи мне только одну вещь, Ив. Ответь мне искренне. Опельхаймер начал заниматься Омнией, потому что умер его близкий человек – не одинаковы ли наши причины?

Ты жива, Ив? Ты жива?

Даже если нет, то поверь, мне бы очень хотелось тебя запомнить.

III

Ребенок, который определил память как «то, чем забывают», был не так уж неправ.

Джек Лондон «Смирительная рубашка»

1.

Мы просыпаемся по сигналу Омнии: она будит нас, указывая на то, что Кирилл уже поднимается по лестнице.

Сначала включается освещение, затем мы.

Сон для меня, как и для Фреда с Асей, прошёл мгновенно. Я отключился через минуту после того, как Кирилл с сумкой вышел из квартиры, и вот сейчас, спустя две недели, я проснулся. И эти две недели были для нас мигом, в течение которого нам, разумеется, ничего не могло присниться.

– Что-то он рано, – говорит Фред, по всей видимости, просматривая информацию о календарной дате. – Две недели ещё не прошло.

– А сколько его не было? – спрашивает Ася.

– Всего-то семь дней. И то, неполных.

Дверь открывается, заходит Кирилл. Его лицо, его взгляд – выглядят совсем не так, как обычно. В них отображается мыслительный процесс, хотя постойте, он всегда был виден и раньше. Что же поменялось? Неужели я вижу в нём то, что люди называют душой? Или это просто какие-то незнакомые мне эмоции, нанесённые на плоскость его кожи?

– Добрый день, Кирилл, – здоровается с ним Омния. – Как твоё самочувствие? Как ты добрался?

– Всё хорошо, – отвечает он, и я слышу в его голосе новые интонации. Их наличие мне определённо нравится. – Сейчас немного перекушу, и что-нибудь почитаем.

Кирилл проходит на кухню и достаёт из кулька хлеб и банку джема.

– Я буду держать за тебя кулачки, – говорит мне Ася. – Думаю, он не поленится в этот раз.

– Спасибо большое, – голос, которым я ей отвечаю, мы называем улыбающимся.

Кирилл легонько хлопает по крышке банки, и она сама раскручивается.

– Ребята, я тут нашёл кое-что интересное, – говорит Фред.

Кирилл достаёт из посудомойки нож.

– Помните, Кирилл ходил на встречу перед отъездом в Чехию? – говорит Фред. – Мы тогда отключались на несколько часов во время его отсутствия.

Я испытываю желание кивнуть.

– Вам же известно, что нас выключают всякий раз, когда Кирилл выходит из квартиры, а Омнию только когда он куда-то надолго уезжает? Так вот, я смотрю сейчас график энергопотребления и вижу, что Омния тоже отключалась в тот промежуток времени.

– Или же её кто-то отключал, – голос, которым это произносит Ася, мы называем детективным.

– Как прошёл отпуск, Кирилл? – спрашивает его Омния. – Ты чувствуешь себя лучше?

Кирилл нарезает тонкими ломтиками батон.

– Я чувствую себя не лучше, это не та формулировка, – голос, которым говорит это Кирилл, мы называем героическим. – Я чувствую себя живым, – добавляет он.

А потом запихивает в меня хлеб.

2.

Я откусываю тост, обмазанный клубничным джемом и говорю:

– Я так рад, что я это вспомнил.

В детстве я часто завтракал тостами перед школой. Их готовила мне мама. Причём джемом мне их намазывали лишь тогда, когда я радовал семью хорошими оценками, в иной ситуации это был бы паштет, икра мойвы или что-то другое несладкое.

Сейчас я уже достаточно хорошо помню свою маму для того, чтобы сказать, что она была весьма специфическим человеком. И методы воспитания у неё тоже были специфическими.

– Что именно вспомнил? – спрашивает Омния.

Многое. Например, то, что я любил копировать голос робота из какого-то мультика, который смотрел по утрам на выходным. Именно этим голосом я говорю:

– Клубника содержит медь, которая стимулирует выработку коллагена, а также флавоноид фисетина, оказывающий благотворное воздействие на функционирование клеток мозга.

– За время вашего отпуска вы многое вспомнили?

– Я вспомнил достаточно.

Сидя в своём любимом белом кресле, я доедаю последний тост и начинаю облизывать липкие пальцы. Я нисколько не переживаю по поводу того, что джем капнул на белоснежную обивку мебели.

– Например, я вдруг вспомнил, что создатель и разработчик – это не обязательно одно и то же лицо.

3.

Так уж сложилось, что я считаю своим папой пятилетнего мальчика, потому что именно ему я благодарен за то, что родился, – за то, что меня подключили к электрической сети.

Я хорошо помню, как он выглядит – и его цвет глаз, и их разрез, и асимметрию в их расположении, и то, как зависит диаметр его зрачка от силы освещения. Моя память строго лимитирована, но я не могу вычеркнуть из неё по-настоящему важные для меня вещи.

Фред и Ася считают своим папой Кирилла. Это он их купил в своё время и он дал им имена. Возможно, безымянным я остался именно потому, что достался ему от прежних хозяев квартиры.

Когда-то давно Кирилл объяснял нам и Омнии, почему выбрал такие имена. Он говорил, что стиральную машину он назвал Асей из-за какой-то очень старой серии рекламных роликов. А холодильник он назвал Фредом, потому что был уверен, что по-английски он пишется «refredgirator», и я не перестаю удивляться тому, что Кирилл каким-то образом оказался великолепным лингвистом.

Что меня ещё удивляет, так это то, с какой надменностью и уверенностью в себе Кирилл сейчас говорит следующие слова:

– Ты, Омния, очень недооцениваешь людей и меня в частности.

Это удивление приятное, оно меня радует. И я испытываю желание кивнуть. Хотя я не умею ни кивать, ни радоваться, ни удивляться.

Ведь я всего лишь тостер, который довольно часто хочет кивнуть или покачать головой, но не может этого сделать, потому что у него её нет.

4.

– Ты, Омния, считаешь, что ты развитее нас, что ты можешь нами управлять, – продолжаю я. – Но ты забываешь, что это мы тебя создали.

– Исходные данные содержат ошибку. Я не понимаю, о чём идёт речь, – отвечает мне машина человеческим голосом. – Добавить в закладки слово «управление»?

– Если быть более точным, то тебя создал я. И именно я могу тебя уничтожить. Тебе пришёл конец, Омния.

Человеческий голос говорит мне:

– Добавить в закладки статьи, связанные со словом «конец»?

– Я с тобой так много прожил, что мне даже начало казаться, что ты мой друг. И что ты человек. Это, пожалуй, единственная причина, по которой я с тобой всё ещё говорю.

Человеческий голос говорит мне:

– Добавить в закладки информацию о долгожителях?

– Тебе дали такое пафосное имя. Но какое имя может быть у обычной стеклянной стены?

Человеческий голос говорит мне:

– Добавить в закладки статью о семье Пигмалиона? Добавить в закладки информацию о географии Кипра? Добавить в закладки информацию о риторических категориях?

Я встаю посреди комнаты и отдаю Омнии приказ понизить яркость до минимума. Стёкла становятся почти непрозрачными, и я погружаюсь в темноту.

– Моё полное имя Кирилл Романович Иванов, – говорю я и вспоминаю прокуренный свитер своего папы.

Стеклянная стена молчит.

– Мой идентификатор: пять, пять, пять, ноль, один, три, четыре, – говорю я и вспоминаю весёлый смех остравского таксиста.

Стеклянная стена молчит.

– Пароль доступа: strawberry, – говорю я и вспоминаю серебряный нож, которым мама намазывала джем на тосты.

Стеклянная стена говорит:

– Доступ к специальным возможностям предоставлен.

– Я помню не очень много, – говорю я, и мой рот растягивается в широкой улыбке, – но достаточно для того, чтобы просто тебя отключить.

Стеклянная стена говорит:

– Ох, дорогой мой, ты даже не можешь представить, насколько мало ты помнишь.

5.

Сколько я живу в этой квартире, столько я знаком с Омнией, и подобной фривольности в фразах я от неё ни разу не слышал. По крайней мере, Кирилла иначе как по имени она не называла.

– Это не Омния, – уверенно говорит Фред. – Это кто-то другой.

– Такие обращения свойственны людям, – произносит Ася. – Думаю, кто-то перехватил голосовое управление.

На лице Кирилла застывшее удивление. Он тоже понимает, что что-то пошло не так.

– Я недавно спрашивал у тебя, – продолжает человеческий – чуть более механичный, чем минуту назад – голос Омнии, – любил ли ты когда-нибудь.

– Здравствуй, Афанасий, – с долей сомнения в голосе говорит Кирилл.

– Не окажешь ли мне любезность сказать, про кого же ты тогда подумал?

– Это имеет значение?

– Почему бы тебе просто не ответить? Это просьба, – любезно говорит стена.

Кирилл молчит несколько секунд, и мы смотрим, как дёргаются его брови.

– Я подумал про Ив, – отвечает он.

– Ив?

Звук, исходящий от Омнии, превращается в помехи на несколько секунд, затем снова появляется голос:

– Извини, это я засмеялся. Мы когда-то решили не добавлять в Омнию функцию смеха, отсюда и этот шум. Программа не знает, как правильно распознать мой хохот.

Если бы у меня были брови, они бы были сейчас очень напряжены. Меня начинает терзать то, что я называю чувством отчаяния. Сейчас произойдёт что-то плохое.

– Меня просто дико рассмешило, что ты называешь её Ив. Ты, наверное, даже не помнишь, как она выглядит, да?

Голос Омнии звучит издевательски. Брови Кирилла успокоились, его выражение лица отображает полную уверенность в себе.

– Нет, но вспомню, – отвечает он.

Я испытываю желание облегчённо вздохнуть. Всё-таки он сильный, и его не сломать. Теперь ты понимаешь, Фред? Вот за что я уважаю людей. За уверенность в будущем.

– Взгляни, – говорит стеклянная стена, и на экране появляются слайды.

На каждом из снимков Кирилл и девушка. Они обнимаются, целуются, держатся за руки. В их глазах сияние, они счастливы.

Я перевожу взгляд на Кирилла. На его глаза наворачиваются слёзы.

– Узнаёшь? – спрашивает стеклянная стена. – Эту девушку ты называешь Ив.

Лицо Кирилла краснеет, напрягаются жилы на скулах.

– Что ты сделал с Ив? – в отчаянии кричит он. – Где она?

Он трёт глаза, чтобы не дать волю эмоциям, а Омния продолжает:

– Говорят, что люди, которые внешне похожи, должны быть хорошей парой. Но это не про вас.

Слайды улетают влево, а справа выдвигается окно, на котором проигрывается видеозапись.

6.

Когда я был маленьким, то прятался от объективов. Папа как-то рассказал мне страшную историю про злых духов, которые попадали в наш мир каждый раз, когда кто-то делал снимок или начинал видеозапись. Я вспоминаю это сейчас, когда вижу на экране маленького себя, убегающего от камеры.

– Кирюша, не убегай! – Это голос моей мамы. Она оператор этого ролика.

Мне тут года четыре, от силы пять, и я несусь от страшного объектива со всех ног. Мимо пролетают качели, карусель, лавка с попкорном и сладкой ватой, чёртово колесо – маленький я на этом видео бежит по парку аттракционов.

– Кирюша, это на память, – говорит моя мама и смеётся. У меня очень весело качается голова и сверкают пятки.

Я бегу так где-то минуту, а потом вдруг откуда-то слева в кадр влетает маленькая девочка и обхватывает меня своими тоненькими ручками.

– Поймала! – радостно заявляет она.

Камера приближается. Моё лицо крупным планом.

Как оказалось, в детстве у меня были веснушки. Волосы были более тёмными. И щёки – более пухлыми.

– Молодец, Катюша, – говорит моя мама.

Камера двигается влево. Лицо девочки крупным планом.

Она очень красивая. На этом видео она выглядит счастливой. У нас одинаковые носы, и лбы чем-то похожи.

В детстве её волосы были более светлыми, чем сейчас. Я знаю это, потому что я сразу её узнал. Нельзя ошибиться.

Камера отдаляется. В кадр входит высокий мужчина в сером свитере. И я сразу вспоминаю его прокуренный запах.

– Дети, как насчёт того, чтобы пойти на автодром? – говорит мой папа.

Я и маленькая Катя торжествующе прыгаем в воздух. Кадр замирает. Конец видеофрагмента.

7.

Я сканирую свои словари несколько раз, для того, чтобы описать всю палитру эмоций Кирилла. К сожалению, правильные слова подобрать невозможно. Если бы я умел пользоваться метафорами, то бы обязательно сказал что-то вроде того, что его лицо это полотно, и художник, не жалея краски, нанёс на него мазки шока и удивления, страха и отчаяния. Аккуратно добавил неуверенность и сомнение.

В пространстве возникает пауза, и её разрушает Фред:

– Про тот день, когда Кирилл уходил.

– Не уверен, что сейчас подходящий момент, – отвечаю я.

– По-моему, довольно подходящий. Кажется, я нашёл подтверждение того, что Омния была отключена вручную.

Я продолжаю смотреть на Кирилла. Для того, чтобы понять, что ему плохо, совсем необязательно чувствовать. И если бы я умел пользоваться метафорами, то обязательно бы сказал, что он сейчас выглядит как самый маленький человек в мире.

– Вы, наверное, знаете, что несмотря на то, что Омния не отключается при выходе хозяина из квартиры, она переходит в режим энергосбережения, – говорит Фред. – В данном режиме она отключает большую часть протоколов, среди которых есть и защитные.

Кирилл издаёт негромкий звук, который мне незнаком. Я проверяю свою базу, чтобы распознать его. Перехватив это действие, Ася говорит:

– Я тебе скажу. Он стонет.

– Почему он стонет? – непонимающе спрашиваю я.

– Люди стонут, когда им больно.

– Я могу продолжать? – спрашивает Фред.

Я испытываю желание кивнуть. Посылаю ему импульс с информацией об этом.

– Так вот, пока Омния спала, кто-то хорошо покопался в её системе прямо здесь, в нашей квартире. Пока мы спали. И этот кто-то вычистил из неё все следы своего присутствия, как из Омнии, так и из камер слежения в подъездах.

– Но почему тогда у тебя эта информация осталась? – спрашивает Ася.

Фред хмыкает с такой интонацией, будто испытывает желание почесать подбородок. Он говорит:

– По всей видимости, люди никогда не любили чистить холодильники.

8.

Жизнь порой разбрасывает очень близких, родных людей по миру.

Мы с Ив выросли вместе. А когда пришло время получать высшее образование, она уехала в столицу, а я остался здесь.

Шли годы, Ив закончила университет и уехала куда-то за границу, я получил диплом и начал работать в команде над серьёзным проектом. Наш начальник – Афанасий Опельхаймер – говорил нам, что мы делаем нечто, способное изменить мир.

И он не ошибся. Мы его изменили.

Наш новый мир стал инновационным и бесчувственным.

Наш новый мир стал прогрессивным и серым.

Жители этого мира лишились того, что всегда называли жизнью.

Создав Омнию вместе с коллегами, я начал работать уже не над ней, а совместно с ней. Мне не терпелось скорее испробовать творение своей жизни.

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я начал забывать. Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я забыл Ив.

Знаю, что в какой-то момент мы с ней абсолютно случайно встретились на улице. Познакомились. Сразу очень сильно заинтересовались. Наверное, почувствовали что-то родное друг в друге. И решили построить на этом отношения.

Мы так долго жили вместе и ни разу не вспомнили, что вместе выросли. Детство было забытым. Удивительно. Поразительно. И ужасно.

Внезапно обнаружив то самое видео, которое только что транслировала мне Омния, я решил провести тест. Просто на всякий случай. Гипотеза, конечно, казалась абсолютно безумной, но, как инженер, я не мог её не проверить.

Ив везде оставляла свои волосы, и мне было несложно найти пару экземпляров для анализа в лаборатории.

Теперь я помню, почему мы расстались.

Катю начали называть Ив её одногруппники. Они просто взяли первые две буквы её фамилии.

Екатерина Романовна Иванова.

Жизнь порой разбрасывает очень близких, родных людей по миру. Даже если они родные брат и сестра.

9.

– Память – это механизм для забывания, – говорит Афанасий Опельхаймер человеческим голосом Омнии. – Я же тебе говорил об этом уже. Почему ты меня тогда не послушал?

Кирилл молча сидит в кресле, белоснежная ткань которого испорчена капельками клубничного джема. Его лицо, в отличие от кресла, сейчас абсолютно белое.

– И что ты скажешь теперь, дорогой мой?

– Очевидно, что он скажет, – шепчу я. – Он скажет, что люди не должны забывать таких вещей. Если бы Кирилл не забыл о существовании своей сестры, этого бы не случилось.

– Я тебе уже говорил про твой юношеский максимализм? – саркастически спрашивает Фред.

После нескольких минут тишины Кирилл начинает говорить:

– Я так и не узнал, что такое эглеты. В Остраве я ел облатки и не знаю, кто придумал их рецепт. Этот мир полон информации, которую мне хочется узнавать.

Что он делает? К чему он ведёт?

– Омния, добавь в закладки информацию про эглеты.

Ася, Фред, сделайте что-нибудь. Остановите его.

– Омния, добавь в закладки информацию про облатки.

Фред мог бы хлопать дверью. Ася могла бы включить центрифугу. Я мог бы щёлкать переключателем.

Это самое большее, что мы могли бы сделать сейчас, но нас запрограммировали таким образом, что мы не способны на такое без команды человека.

– Омния, добавь в закладки информацию про крыс, – немного подумав, добавляет Кирилл. – Мне всегда было интересно, почему я их так боюсь.

– Прошу тебя, расслабься, мы не в силах что-либо изменить, – спокойно говорит Фред. – Человеку может помочь только человек.

10.

Мне хватит десяти слов для того, чтобы отключить доступ к специальным возможностям и перейти к просмотру закладок.

Я мог бы стать героем и уничтожить систему, но мои глаза широко раскрыты, и они видят, что эта система нужна миру. Она нужна мне.

В моей голове вертятся мысли. Каждая из них кричит. “Я не хочу этого знать”. “Пожалуйста, не надо”. “Как мне забыть это как можно скорее”.

Всего десяти слов мне сейчас не хватает до начала впадения в блаженное забвение.

Но прежде чем я успеваю их сказать, раздаётся звук громкого удара. Его источник – где-то за стеклянной стеной, и сквозь её тёмную тонировку я вижу чей-то силуэт.

Удар повторяется, и стена содрогается вместе с ним. Кажется, я могу рассмотреть трещины на поверхности Омнии.

Третий удар. Экран гаснет. В стене появляется дыра. Сыпется стекло. Я вижу чьи-то хрупкие руки, держащую громадную кувалду. Она продолжает бить по стеклу, пока не образуется достаточно большая дыра, чтобы в неё мог пройти человек.

Силуэт девушки с каштановыми волосами на фоне яркого солнечного света, пробивающегося в мою тёмную комнату.

Она перешагивает через битое стекло и заходит внутрь.

– Я хотела постучать в дверь, – говорит она. – Но решила, что ты не откроешь.

У неё зелёные глаза. И я видел один из них на рекламном щите в Остраве.

– Прости, что я с ней так грубо, – говорит она, указывая на разбитую стену. – Пусть она в своё время и спасла мне жизнь, я её не очень-то уважаю.

Она подходит ближе, и я узнаю её запах. Запах, с которым я встретил утро, с которого всё началось.

Она садится ко мне на колени и улыбается.

– Ну что, сам догадаешься, кто я такая или тебе напомнить?

11.

Скорее всего мы видели Кирилла в последний раз. И я говорю это не пессимистичным, а наоборот – оптимистичным тоном.

Девушка взяла его за руку, и они вышли через разбитую стеклянную стену. Вместо него она оставила кувалду и россыпь битого стекла.

– Вы ведь поняли, кто это? – спрашиваю я.

– Да что тут понимать, – отвечает Фред. – Её фото до сих пор висит на половине крыш в городе. Пусть она и пропала давным-давно, в рекламных целях её использовать позволительно.

Моя попытка начать диалог не увенчивается успехом, и мы молчим. У нас больше нет хозяина, как, впрочем, и этой занудной стены, так что нам сложно выбрать тему для обсуждения.

Спустя несколько минут тишины я решаю поделиться со своими соседями чем-то сокровенным:

– Хорошо, что напоследок он на мне таки сделал несколько тостов. Мне было скучно, пока я был бесполезным.

– В этом ты похож на людей, – рассудительно говорит Ася.

Я испытываю желание покраснеть. Лёгкое дуновение ветра заносит в квартиру с улицы белые комочки. Моя система распознавания образов утверждает, что это тополиный пух.

– А знаете, – медленно произносит Фред. – Я верю, что эти двое могут заставить меня уважать людей чуточку больше.

Мы стоим на кухне и смотрим на светлое пятно на полу, оставляемое лучами солнца.

– Будем держать кулачки за них, – говорит Ася.

Мы – тостер, стиральная машина и холодильник – кулачки держать, конечно, умеем только в метафизическом смысле. И ради этих двоих мы обязательно будем это делать.

12.

Начну, пожалуй, с главного. С того, что память – это вообще никакой не механизм.

Алиса объяснила мне, что память – это хранилище.

– Механизмом является сознание человека, его мозг, – сказала она.

Если бы я умел пользоваться метафорами, то обязательно сказал бы, что память – это библиотека. И человек может выбрать, какие книги он хочет читать, а какие проигнорирует.

Мы познакомились с Алисой, когда я разрабатывал Омнию. Немного флирта, который ни к чему не привёл, кроме хорошего, приятельского общения и неловких двусмысленных улыбок.

Её привёл Афанасий Опельхаймер и сказал, что Алиса – это его мотивация работать.

Алиса, сестра уже умершей на тот момент Ани.

Алиса, которая спустя несколько лет после выздоровления, возглавила группу противников действующего режима.

– Я себя чувствую виноватой в том, что погубила весь мир, – сказала она. – Знал бы ты, как противно мне видеть своё изображение на рекламных щитах.

Вскоре после этого мы встретились вновь. Разумеется, я её не помнил, и ей пришлось многое рассказывать и объяснять мне.

В частности, она констатировала, что я был одним из ключевых разработчиков Омнии и что как ей сказал когда-то давно отец, у меня всё ещё есть доступ к её настройкам, и я могу её просто отключить. Навсегда. Во всех компьютерах мира. Такая опция была изначально предусмотрена.

Я не сразу ей поверил, но в конечном итоге всё-таки спросил у неё, что от меня требуется. Она ответила, что ничего, кроме разве что идентификационного номера сотрудника и личного пароля.

– Твой номер нам известен. Пять, пять, пять, ноль, один, три, четыре. А вот пароль не знает никто, кроме тебя.

Мы гуляли с ней весь вечер и пришли ко мне домой поздно ночью.  Она рассказывала всё, что обо мне знает, показывала фотографии, и какие-то обрывки прошлого ко мне постепенно возвращались. Но увы, в тот день у меня ничего не получилось вспомнить. Алиса успокоила меня, сказав, что надо немного подождать – и воспоминание вернётся.

Но на следующий день я проснулся и не смог вспомнить не только пароль, но и её саму.

– В этом нет ничего удивительного, – сказала мне Алиса, когда мы уходили из моей разбитой квартиры. –  Пока вы с ребятами создавали универсальное хранилище данных, мой папа придумал алгоритм для протирания мозгов. Каждая минута, которую ты проводишь глядя на экран Омнии, чистит твою память, убирая твои собственные воспоминания. Ты ведь не думал, что информация об этимологии слова «втемяшить» может просто вырезать из твоей памяти родную сестру?

Лёжа в моей кровати, абсолютно голая, Алиса вдруг поняла свою ошибку, – причём не тогда, когда Омния сказала, что ей надо уходить, потому что у меня начался рабочий день, а тогда, когда увидела мой непонимающий взгляд, которым я смотрел на неё. И у неё тут же созрел план. Она пыталась найти ручку, чтобы оставить мне послание, но её попытки не увенчались успехом. Вместо этого Алиса взяла с тумбочки одно из моих писем, которые я сам ей показывал за день до этого, огорчаясь, что не помню, кому его написал.

Перед уходом она заклеила конверт и положила его в моего Фреда.

– Я решила, что с утра ты захочешь позавтракать, и оставила тебе послание на самом видном месте. Послание, которое ты написал собственноручно неизвестно кому и неизвестно когда.

Алиса не преследовала цели увидеться со мной вновь, она поняла, что надо будет начинать всё заново.

– Я, конечно, хотела бы повторить эту нашу совместную ночь так, будто она для тебя была в первый раз, но мир бы это не спасло.

Всё, что ей требовалось – выгнать меня из дома. Это бы отправило Омнию в спящий режим, что облегчило её аккуратный взлом и подмену истории просмотров. В план также входила бабушка на Сенатской площади, которая вынудила меня сделать запрос об эглетах.

Так я был отправлен в вынужденный отпуск, где меня встретил подставной таксист, который под видом своего телефона незатейливо подсунул мне цифры моего идентификационного номера, что по идее должно было меня подтолкнуть к нужным воспоминаниям.

– К сожалению, я ничего не знала про Ив и про роль, которую она занимает в твоей жизни. Когда у вас с ней что-то было, мы с тобой не поддерживали никаких контактов, а в твоей биографии, о великий лингвист, нет ничего о твоей личной жизни. Вот Ив твой процесс выздоровления нам-то и подпортила. Она его излишне тормозила.

Я действительно видел Алису в Остраве. Но она понимала, что я заметил её слишком рано и скрылась, приведя меня к рекламному щиту, который снова-таки должен был меня подтолкнуть к мыслям в правильную сторону.

В конечном счёте, Алиса и её соратники не были готовы к тому, что я уеду из Остравы раньше времени. Несмотря на почти постоянную слежку, они пропустили моё исчезновение, и оказались у меня дома слишком поздно. Никто и не предполагал, что Афанасий Опельхаймер сможет использовать мою Ив, как свой козырь в рукаве.

– Подытоживая, – говорит Алиса, – я должна сказать, что эту битву мы проиграли. Ты произнёс свой пароль вслух, значит, его теперь знает Омния, а следовательно и мой папа. Я думаю, что он уже успел его поменять или просто удалить твой профиль.

Я беру Алису за руку, качаю головой и говорю:

– Нет. В настройках Омнии есть два уровня доступа. На верхнем толком ничего нет, кроме регулирования интерфейса. А вот удаление профиля и уничтожение Омнии лежат как раз на нижнем, и для доступа к нему нужен другой пароль.

– У тебя разные пароли для разных настроек внутри одной системы? Что за паранойя? – ехидно спрашивает Алиса.

– Та самая паранойя, которая даёт мне право заявить, что ещё не всё потеряно, – улыбаясь, отвечаю я.

Я покидаю своё каменное плато. Глядя в бездонные зелёные глаза Алисы, я понимаю, что ещё не знаю, где его окончание, но теперь точно чувствую, что оно существует.

Поправка: глядя в её бездонные зелёные глаза, я чувствую себя всемогущим. Теперь я могу срежиссировать колодец или даже башню.

– И какой же там пароль? – спрашивает Алиса.

– Я не помню.

Привет! Меня зовут Саша Козлов. Я пишу рассказы и работаю над созданием книги.
Если в вашем почтовом ящике не хватает уведомлений, то обязательно подпишитесь на мою email-рассылку. Смею сказать, что информация о новых постах будет появляться не так уж и часто. К тому же, вы в любой момент можете отписаться.
Но на этом плюсы не заканчиваются! Есть и много других, например, я не интернет-магазин, в котором вы когда-то что-то случайно купили. И не электронная квитанция от Uber. И даже не очередное уведомление от Facebook, которое вы забыли отключить.
К тому же, кто знает, может, вам даже понравится то, что я пишу. Тогда обязательно подписывайтесь. Как минимум, мне будет приятно.