Время показывает (#5)

В

                                                                                     1.

– Застегни, пожалуйста.

Катя протягивает мне свою правую руку, на которой висит расстёгнутый оранжевый браслет. Пару мгновений я трачу на то, чтобы насладиться изящностью формы её запястья и тонких, длинных пальцев. Эта рука – одна из двух самых прекрасных, которые мне доводилось видеть в своей жизни.

– В будущем, – говорит Катя, – мне, конечно, твоя помощь не понадобится, потому что все  браслеты будут делаться с автоматически защёлкивающимися застёжками.

Ошибочное мнение. Такие застёжки есть и сейчас, только вот людям так нравится обмениваться услугами, что они часто неосознанно выбирают продукт, с которым не могут справиться сами. В будущем это никуда не исчезнет. В какой-то момент пропадёт такое понятие, как аксессуар, и исчезнут браслеты. К этому времени, кстати, в моде будут комбинезоны, у которых молния застёгивается на спине.

Но я не буду говорить Кате о том, что я знаю про будущее больше, чем она может себе представить.

Я улыбнусь, нежно проведу по внутренней части её руки и отвечу, что мне нравится ей помогать.

Браслет щёлкает одновременно с еле заметным шелестом. За Катиной спиной расположена деревянная дверь, и под неё только что просунули белый конверт.

Катя проверяет содержимое своей сумочки, а я, стараясь не привлечь её внимание, подхожу к двери и поднимаю конверт. Не хочется лишний раз её шокировать. Думаю, даже в наше время никто чрезмерно не удивился бы, если бы ему под входную дверь просунули письмо.

Только вот эта дверь не входная. За ней располагается тесная кладовка.

Я прохожу на кухню и аккуратно вскрываю конверт. Снаружи на нём нет никаких пометок, что абсолютно ожидаемо: я получаю такое послание далеко не в первый раз. Содержимое и способ доставки меняются постоянно, внешний же вид упаковки всегда одинаков – основной отличительной чертой является полное отсутствие опознавательных знаков.

Внутри конверта лежит сложенный вдвое лист бумаги, на котором шариковой ручкой описана моя следующая функция.

– Можешь вынести гладильную доску? – кричит мне из гостиной Катя.

– Да, любимая, сейчас! – мгновенно отвечаю я.

В относительно далёком будущем пройдёт выступление популярного музыканта Кладиса. В текущий момент он нисколько неизвестен в основном потому, что скорее всего ещё даже не родился.

В письме указаны местоположение события и его время. Кладис должен быть убит во время его выступления прямо на сцене. Также описаны рекомендации по методу устранения цели и общая информация по выполнению задания.

Для меня удивителен выбор обстоятельств смерти этого человека, но я понимаю, что кто-то решил, что должно быть именно так, и по-другому быть не может. Я не задаю лишних вопросов, мне даже некому их адресовать. Я просто выполняю свою функцию. Убить человека или застегнуть браслет – разве есть большая разница, если кому-то это поможет?

Я прячу сложенный конверт в задний карман джинс и выхожу из кухни. В коридоре меня встречает Катя и напоминает про гладильную доску.

– Всё в порядке, через минуту сделаю, – отвечаю я, хотя это ложь, пусть и косвенная.

Через минуту гладильная доска действительно будет вынесена в коридор, но я сделаю это спустя большее количество времени. Мне просто не хочется этим сейчас заниматься, доска тяжёлая, и её неудобно наклонять, чтобы вытащить из кладовки. Отложу это на потом, а сейчас лучше отправлюсь на концерт и избавлю мир от Кладиса.

Я захожу в кладовку, под дверь которой мне подложил конверт незнакомец, успевший отсюда убраться. На стене висит небольшая маркерная доска. Я пишу на ней “Вынеси гладильную доску”, зная, что сразу же увижу эту надпись по возвращению.

В кладовке такой бардак, что мне хочется дописать здесь “Разбери весь этот хлам”, но я решаю, что одной сложной задачи для этой доски вполне достаточно. Впрочем, как и для меня.

Всё, пора отправляться.

Я проверяю свои часы. Щёлкаю боковой переключатель, чтобы отобразился мой биологический возраст. Мне сейчас двадцать семь лет, десять месяцев, две недели, один день, три часа, четыре минуты.

Через пятьдесят лет я стану на несколько секунд старше.

2.

На входе в концертный зал охранники в оранжевых комбинезонах протягивают мне леденец. Я не имею права отказаться, потому что это может вызвать ненужные подозрения.

Я кладу его в рот и прохожу внутрь. Как только заканчивается коридор, я сплёвываю таблетку и прячу её в рукав.

Как и все присутствующие, я одет в белый синтетический комбинезон. Его материал на ощупь похож на латекс и содержит в себе невероятное количество скрытых датчиков и имплантатов, способных посылать микроимпульсы.

Внутри всё настолько идеально белоснежно, что контуры предметов тяжело различимы. Впрочем, их здесь не так уж и много: ряды кресел и громадная сцена, на которой расположен пульт – широкий параллелепипед, с помощью которого Кладис будет творить своё выступление. За последние пятьдесят лет концертные залы особо не поменялись, так что попавший сюда из прошлого человек мог бы лишь слегка удивиться здешнему минималистичному стилю и не заметить каких-либо потрясающих, невиданных технологий – по крайней мере, до тех пор, пока бы не обратил внимание на то, что всё здесь – и пол, и стены, и потолок, и пульт, и кресла, и даже костюмы всех зрителей – излучает призрачное белое свечение. По мере продвижения вглубь зала я улавливаю еле заметные контуры гигантского экрана над сценой, который транслирует белый прямоугольник, сливающийся со всем остальным. Я догадываюсь, что он будет задействован в представлении.

Для текущего поколения людей такое количество белого цвета вполне привычно, но не для меня – и я стараюсь не показывать окружающим своё раздражение. Одно неловкое действие – и меня может вывести отсюда любой из многочисленных охранников. Теолиновый концерт – это крайне опасное мероприятие, и хотя ещё не было совершено ни одного теракта, у организаторов есть причины бояться.

Сегодня я организую первый.

Почти все кресла заняты, билеты были раскуплены задолго до мероприятия. Многие из присутствующих взволнованы, потому что это их дебютное посещение подобного действия: первый теолиновый концерт был проведён всего год назад, а массовую популярность они только начали завоёвывать.

Леденец, медленно рассасывающийся в моём рукаве, – это теолин. Лекарство, усиливающее эмпатические способности реципиента по отношению к донору. Донор в данном случае – это автор концерта, Кладис. Я мог бы назвать его музыкантом, но в моём родном времени не принято называть то, что он делает, музыкой.

Я присаживаюсь сбоку в четвёртом ряду. Билет на это место я нашёл в комнате, в которой оказался по прибытию в это время.

Свечение от окружающих меня предметов начинает тускнеть. В зале слышны вздохи: одни – от волнения ощутить что-то совершенно новое, другие – от возможности повторить незабываемые чувства, пережитые в прошлом. Никто не аплодирует и не кричит: сейчас так не принято.

На сцену выходит Кладис. Он высок, худощав, и от зрителей его отличает оранжевый оттенок белого комбинезона и наличие большого чёрного шлема. Мне приходилось однажды быть на теолиновом концерте, и я могу предположить, что этот шлем является дополнительным экраном. Что-то вроде голографической маски.

Кладис подходит к белой тумбе, стоящей на сцене. На ней расположен незаметный для зрителей пульт. Он поднимает вверх обе руки, и вздохи прекращаются. В зале царит тишина. На входе всех проинструктировали, что после этого жеста требуется издавать как можно меньше звуков.

Потому что музыка теолинового концерта безмолвная. Она не содержит ни единого звука.

Донор кладёт себе руку на плечо, и многие зрители повторяют это движение, потому что почувствовали прикосновение. Он качает головой, и публика служит ему зеркалом: они испытывают лёгкое головокружение. В моём  родном времени это называется проверкой аппаратуры.

Кладис подпрыгивает, и зал вздрагивает. Каждый из них почувствовал приземление. Пол подо мной тоже слегка бьёт в ноги, потому что часть теолина всё-таки успела проникнуть в мой организм до того, как я выплюнул леденец.

Руки Кладиса тянутся к пульту, и я чувствую, как начинают дрожать мои колени. Вибрацию создают имплантаты комбинезона. Я оглядываюсь на своих соседей и вижу восторженные лица. Я назвал бы это чем-то средним между экстазом и эйфорией, если бы знал, что там между ними посередине. Всё-таки у этого поколения очень странные вкусы.

Вибрация начинает расползаться по телу, она течёт волной. Она движется вверх. Когда она покидает мои ноги, мне кажется, что их у меня никогда и не было. Сейчас я чувствую только туловище и левую руку. Отличный момент, чтобы взглянуть на часы: до начала предполагаемого промежутка исполнения функции осталось пять минут.

Я тру рукав о свою грудь, чтобы проверить наличие в нём тоненькой трубочки. Это дротикомёт, им я собираюсь убить Кладиса. Кто-то наверняка удивится тому, что я не взял с собой пистолет или бластер, но я стараюсь не использовать устройства, привязанные к какому-либо временному промежутку. По дротику невозможно определить время его изготовления. В отличие от пули. Что касается лазерных орудий, то их почему-то до сих пор не изобрели. Или не пустили в производство. По крайней мере, ближайшие двести лет ими пользоваться не будут, а дальше я никогда не путешествовал.

По моей шее растекается вибрация. Кладис начинает пританцовывать. Зрители сходят с ума: они чувствуют, как двигаются их ноги, которых как будто бы нет. Теолиновый концерт дарит возможность почувствовать фантомные ощущения во всей их красе.

Я осматриваюсь, продумывая пути отхода. В инструкции указано, что я смогу успешно выйти в коридоре за сценой. Выйти не на улицу, а в другое время. Расчёт утверждает, что там никого нет, и я смогу бесследно исчезнуть. Проблемы могут возникнуть только на этапе попадания в этот коридор.

Всё кажется достаточно простым. С четвёртого ряда попасть дротиком в цель – пустяк для меня. Затем резко встать, оббежать три ряда и запрыгнуть на сцену. Оттуда несколько шагов за кулисы – и я уже в коридоре. Охранники не успеют опомниться, к тому же дротик слишком незаметный, чтобы они сразу поняли, что происходит.

До начала ожидаемого промежутка убийства остаётся меньше минуты. Волны вибрации плавают по всему телу. Зрители тихо ахают. Я достаю из рукава дротикомёт и держу в сжатом кулаке. Смотрю на часы. Отсчитываю секунды.

Пять. Если я убью его хоть на секунду раньше, функция будет считаться проваленной.

Четыре. Каким бы простым не казался мой план, у меня немного дрожат руки. Насколько я могу судить, это не вибрации от имплантатов, а мои личные нервы.

Три. Глубокий вдох, глубокий выдох.

Два. Я не верю в интуицию, но она говорит мне, что что-то пойдёт не так. Кладис разводит руками так, как дети копируют самолёт. Благодаря теолину, я ощущаю едва заметное чувство полёта.

Один. Я поднимаю дротикомёт, палец тянется к курку. Кладис тянется руками к голове.

А затем резко бьёт по ней. На мгновение я теряю контроль над зрением, и у меня сбивается прицел. Люди вопят – в основном, от удивления, но некоторые всё же поверили, что им было больно.

И я уже почти прожал курок, когда вдруг на моём сидении защёлкивается ремень. Как и на всех других.

Затем Кладис бьёт по пульту, и его шлем тут же становится белым, а весь зал опускается во мрак, и теперь не видно почти ничего, кроме комбинезонов всех присутствующих и светящейся головы моей жертвы. Я чувствую, как отрываюсь от сидения. Не успев себя остановить, я прожимаю курок, но дротик улетает на несколько метров выше цели. Он наверняка бы вонзился в шею, если бы не тот факт, что в зале переключилась гравитация.

Я вишу вниз головой, и по ощущениям на меня давит не меньше 3g. Кладис снова бьёт по пульту, и моё тело тащит к левой стене. Но я не падаю, меня держит ремень.

Я судорожно смотрю на часы. Пять минут до завершения предполагаемого промежутка смерти.

На экране за спиной Кладиса начинают появляться оранжевые круги. Они вращаются вокруг его центра. Меня начинает подташнивать, что касается остальных зрителей, то им вроде бы нравится. В моём времени, кстати, людей, которые получают удовольствие от боли и страданий, всё ещё считают извращенцами.

В правом рукаве тонкий нож. Мой запасной вариант. Пока я его достаю, гравитация снова приходит в норму. Зрители восторженно кричат, и Кладис поднимает обе руки вверх. Я надеюсь, что ремни сейчас сами расстегнутся, но не тут-то было.

Вместо этого в зале включается искусственная невесомость. Кладис начинает шататься из стороны в сторону как маятник. Наступившую в зале тишину пронзает звук разорванного ремня. Мой нож быстро с ним справился.

У меня остаётся две минуты.

Я поднимаюсь с кресла и отталкиваюсь от его спинки обеими ногами. Кладис тут же обращает на меня внимание и наверняка чувствует опасность. Он хочет отступить, но не может, поскольку в данный момент его ноги наверняка прикованы магнитами к полу, чтобы он не улетел. Даже если бы это было не так, он ничего бы не успел предпринять. Я легко проплываю над тремя рядами поражённых зрителей и тут же отталкиваюсь рукой от края сцены, ускоряя себя.

Кладис успевает ударить по пульту, но в панике путает клавиши и  вместо отключения невесомости меняет режим своего шлема. Теперь переднее его стекло становится прозрачным, и я вижу ужас в его глазах.

Этот же ужас я наблюдаю на его лице, когда мой нож входит в его сердце.

Пока вокруг медленно разлетаются пузырьки крови и зрители неистово орут от боли, испытывая свою собственную смерть, я сверяю часы. Успел всё-таки.

Затем кто-то наверху, видимо, догадавшись, что это не часть выступления, отключает невесомость, и я падаю на пол.

Сзади слышатся выстрелы, но они опоздали.

Время не допускает опозданий. Поэтому я успел. Оказавшись в коридоре, я щёлкаю по своим часам и переношусь во времени.

3.

Было бы нечестно каждый мой скачок называть путешествием во времени, не указав при этом, что оно также является путешествием в пространстве. Впрочем, данное уточнение не так уж и важно. В конечном счёте, главный атрибут любого путешествия – это именно время, поскольку совсем необязательно для движения по своему пути перемещаться в пространстве.

Спустя считанные секунды после смерти Кладиса меня выбрасывает в самое банальное и нелюбимое мной место для появлений в новом времени. Здесь снова царит торжество белого цвета, но в этот раз оно не обладает свечением.

В соседней кабинке сливают воду. Я сижу на унитазе в общественном туалете. Достаточно чистом и, судя по всему, недавно отремонтированном.

К двери скотчем аккуратно приклеен конверт. Прежде чем открыть его, я смотрю на свои часы: гладильная доска в кладовке ждёт меня чуть больше пяти лет, и это значит две вещи. Во-первых, вместо того, чтобы вернуть меня домой, часы выбросили меня на выполнение другой функции. Во-вторых, надо учитывать, что я оказался в том временном промежутке, где скорее всего есть моя копия, которая старше меня на пять с небольшим лет.

Не будь я недоверчив по отношению ко времени, сказал бы, что сейчас точно существует моя копия, ведь я знаю, что мне осталось жить хронологически не меньше двадцати лет (чего я не могу сказать точно про свой биологический срок, учитывая то, что не знаю, на какое количество функций я буду ещё востребован и какова будет их длительность). Но время слишком обманчиво, ты можешь смотреть в будущее сколько угодно, а потом однажды получишь конверт с указаниями о том, что же тебе надо поменять – и всё, нет больше никакого будущего, в котором ты мог бы существовать.

Я вскрываю конверт и первым делом обращаю внимание на место, где я нахожусь. Итак, я в Остраве. Небольшой городок в Чехии. Я по памяти сопоставляю время и место. Острава сейчас – это, если можно так сказать, популярное место для отдыха людей с проблемами памяти.

Продолжаю читать. На этот раз, к счастью, не надо никого убивать, да и жизнью рисковать не придётся. Судя по всему, функция очень простая, поэтому мне вдвойне непонятно, зачем же надо было настолько срочно мне её вручать. Особенно если учесть, что вообще значит такое понятие как срочность в условиях доступа к перемещениями во времени.

Такое было уже пару раз, что часы меня не слушались, управление ими перехватывалось теми, кто выше меня, но тогда я понимал, что делает задание срочным, а сейчас нет.

На полу лежит оставленный для меня пакет с одеждой. Я стягиваю с себя белоснежный комбинезон и надеваю более привычный набор: джинсы и рубашку. Обуваю лёгкие туфли. Часы показывают, что я одет согласно текущей погоде. Комбинезон я бросаю на пол, зная, что за мной уберут коллеги. Я не знаю, есть ли кто-либо из них сейчас рядом, но будучи убеждённым, что обычных людей тут нет, я громко говорю:

– Осторожно, оставил в рукавах острые предметы!

Я действительно избавляюсь от части дротиков в виду их ненадобности.

Прежде чем выйти из кабинки, я выцарапываю одним из дротиков своё имя и сегодняшнюю дату на чистой стенке кабинки нового туалета. Это маленький ритуал, которым, я уверен, пользуются и другие путешественники во времени, если они существуют. Есть что-то особенно трогательное в том, чтобы однажды встретить отметку, оставленную собой несколько хронологических лет назад. Взглянуть на неё и попытаться вспомнить, сколько же мне тогда было лет. А как-то раз я нашёл свою собственную отметку из конца восьмидесятых двадцатого века, хотя до сих пор ещё никогда там не был.

На улице ярко слепит солнце и дует лёгкий ветерок, помогающий справиться с жарой. Я осматриваюсь и тут же понимаю, куда мне идти.

Недалеко раздаётся громкий, протяжный гудок. Затем приятный женский голос объявляет о прибытии поезда.

Я нахожусь возле выхода из остравского вокзала. Я спускаюсь по ступенькам и подхожу к ближайшему такси. Его окна закрыты, поэтому я легонько стучу по стеклу. Водитель лишь отмахивается рукой, и я, не успев увидеть его лицо, понимаю, что это тот, кого я ищу.

Я стучу по стеклу чуть настойчивее, и таксист всё-таки открывает дверь. Теперь я вижу его недовольную ухмылку и большие пушистые усы. Его внешность совпадает с описанной в конверте.

– Извини, друг, клиента жду, не могу тебя подбросить, – как можно более дружелюбно говорит он, и я различаю притворство в его голосе. Я вижу, что он пытается скрыть волнение. Я представляю, как пересыхает его горло, когда он видит, что вместо того, чтобы уйти, я собираюсь ему что-то ответить.

Я говорю ему то, что должен. Слово в слово.

– Я от Алисы. Кирилл сегодня не приедет. Тебе надо идти в гостиницу прямо сейчас, машину я отгоню. Никаких телефонных звонков, тебе всё объяснят на месте.

Конечно, я не от Алисы, но я знаю, что даже если он усомнится в моих словах, то он сделает так, как я говорю. Потому что так утверждает моя функция, и она не может быть ошибочной.

Таксист судя по всему никакой не таксист, а шпион или деятель какой-то тайной организации, подробности существования которой я, видимо, никогда не узнаю, потому что об этом моя функция ничего не говорит. Он задумчиво смотрит на меня и говорит, что его о возможности такого хода событий предупреждали.

– И слава богу, – дополняет он, – иначе бы не поверил.

Он благодарит меня и скрывается в подземном переходе, оставив мне ключи от своей машины.

На этом моя функция не заканчивается.

Проходит меньше минуты, прежде чем в окошко стучится человек. Точно так же, как я это делал совсем недавно.

Я открываю дверцу и задорно спрашиваю, куда ему ехать.

– В отель “Лета”, – отвечает он.

                   4.

Мы едем молча до тех пор, пока циферблат моих часов не становится оранжевым. Мой клиент, которого, как я могу предположить из инструкций, зовут Кирилл, решает осведомиться, что значит это уведомление.

По всей видимости, он считает, что это обычные умные часы. Я отвечаю, что это будильник, и он говорит то, чего и следовало ожидать.

– Странно. Такое чувство, будто у меня уже в прошлом было что-то очень похожее.

– Возможно, вы раньше были в Остраве, просто забыли об этом, – спокойно говорю я, помня, что большинство людей, прибывающих сюда на поезде, – это болванчики с поврежденными воспоминаниями, которых отправляют сюда на восстановление памяти. – Возможно, даже я вас подвозил.

– Может, и был, – неуверенно отвечает мой пассажир. – Но это другое чувство. Такое, будто мне кажется, что я в этой ситуации был, но при этом я уверен, что этого раньше не случалось.

– Дежавю?

– Да, дежавю именно так, – уверенно кивает он.

Мы приезжаем к пункту назначения. Здесь стоит невысокий прямоугольный дом, и над его единственным входом висит табличка с надписью “Лета”. Однако, учитывая полученные инструкции, я знаю, что настоящий отель “Лета” находится на другом конце Остравы, и эту табличку скорее всего приколотили только что.

Буквально только что. Как раз перед тем, как мои часы замигали оранжевым.

Я оборачиваюсь на пассажира и вопросительно смотрю на него, но он не торопится платить за проезд.

– Послушайте, – говорит он. – А вы знаете, когда бывает дежавю? Я, кажется, забыл.

Я качаю головой.

– Знаете, – убеждённо говорит он. – Расскажите, пожалуйста, мне очень интересно.

Чтобы моя функция была выполнена здесь, я должен получить плату за проезд и дождаться, пока пассажир зайдёт в дом. Кроме того, до возможного окончания выполнения задания остаётся две минуты.

Дежавю – это эффект, происходящий у многих людей при создании новой реальности. Дело в том, что следующая версия мира всегда пишется не с чистого листа, а на основе предыдущей. Память его обитателей меняется, поскольку некоторые события прошлого перезаписываются. Некоторые люди при этом способны ощутить временной отрезок, в котором они прожили дважды – один раз в старом мире и один раз в новом. Этот отрезок и вызывает чувство дежавю. Впрочем, появиться оно может и не в момент перезагрузки мира, а намного позже, но по той же причине: человек почувствует, что переживал данное событие в предыдущей реальности.

Конечно, я могу воспользоваться принципом оперы и рассказать об этом всём Кириллу, но боюсь, что, во-первых, у него появится слишком много вопросов, во-вторых, он вряд ли мне поверит, и, в-третьих, мне это просто-напросто не надо.

Учитывая то, что часы уже замигали и пассажир уже ощутил дежавю, считается, что моя функция уже выполнена – точнее, выполнится, что бы я сейчас не делал.

Однако, я решаю не оставлять своего пассажира без вразумительного ответа и, сделав один лишний круг по кварталу, рассказываю следующее:

– Точно этого не знает никто. Моё предположение заключается в том, что у человека происходит сбой в кодировке времени. Мозг воспринимает происходящее одновременно как настоящее и как прошлое. В памяти создаются два дубликата, которые существуют до тех пор, пока настоящее не становится прошлым, и тогда наконец происходящее перестаёт занимать ячейку памяти в настоящем.

Я замолкаю, а Кирилл говорит:

– Очень интересно, обязательно это обдумаю. Надеюсь, не забыть об этом.

Он поспешно вручает мне несколько банкнот и уходит. Я дожидаюсь, пока он зайдёт в дом, и щёлкаю по часам.

Время выплёвывает меня в кладовку, в которой ждёт своего часа гладильная доска. Я поднимаю её двумя руками и, толкнув ногой дверь, выношу в гостиную. Я раскладываю её посреди комнаты, и мне безумно хочется обнять Катю.

Я постоянно удивляю её неожиданными порывами чувств. Она не догадыватся, что иногда пока она меня не видит всего полминуты, для меня проходит несколько часов или дней.

Я несколько раз зову Катю, но в ответ слышу лишь мрачную тишину. Я проверяю ванную, захожу на кухню, выглядываю на балкон, но её нигде нет. Я осматриваю коридор, чтобы проверить наличие её обуви. Её ботинок нет, так что, по всей видимости, она успела уйти. Странно, учитывая то, что она только что просила гладильную доску. К тому же не попрощалась, что на неё не похоже.

И ещё вот что странно: в коридоре нет не только её ботинок, но и остальной обуви. Даже домашних тапок. И в гардеробе ни одной куртки.

Я кидаюсь к тумбочке, чтобы проверить свою ужасающую догадку. Там стоит фоторамка, в которой запечатлены мы с Катей на фоне пустынной улицы. Моя левая рука должна обнимать её за плечо, но сейчас она нелепо упирается в мой бок.

Её никогда не было на этом снимке.

Она никогда не жила в этой квартире.

Потому что в этой версии мира её не существует.

           5.

Сейчас я вспоминаю, как это начиналось.

Я выполняю функцию – возможно, самую странную из всех, с которыми мне доводилось иметь дело.

В квартире, в которую  меня выбрасывают часы, надо найти разноцветный кубик. Инструкция не даёт точной информации о его расположении, но там указано, что предмет поиска спрятан от ребёнка его отцом, так что скорее всего он находится в кабинете последнего – либо на достаточно большой высоте, либо в закрытом ящике рабочего стола.

Кубик Рубика лежит на шкафу. Всё, что мне остаётся сделать, – перепрятать его, точнее положить в такое место, чтобы ребёнок смог его найти, но при этом посчитал, что находка не была простой.

Я перекладываю кубик на одну из нижних полок и прикрываю его книгой. Моя рука уже тянется к часам, но внезапно я понимаю, что за моей спиной кто-то стоит. Я слышу его сдержанное дыхание.

Я прощупываю пальцами нож в рукаве. Он на месте, и я удивляюсь тому, что посчитал нужным взять его с собой на выполнение такой функции.

Я разворачиваюсь, но никого не вижу. Потому что смотрю слишком высоко. Неожиданный свидетель еле достаёт мне до бедра. И ещё он девочка. Маленькая девочка лет шести-семи.

– Кто ты такой? – спрашивает она.

Её большие карие глаза смотрят на меня внимательно и заинтересованно. Брови наклонены настороженной кривой линией. Я знаю, что не могу воспользоваться часами, пока меня кто-нибудь видит, но это не является основной причиной, по которой я начинаю диалог.

Не основной причиной является и то, что я не большой любитель разговоров. В конце концов, диалог – это всего лишь время, потраченное на бессмысленные попытки убедиться в том, что человек способен кого-то понять.

– Путешественник, – отвечаю я.

– И как ваш путь привёл вас в мой дом? – Она аккуратно поправляет волосы, как будто только что поняла, что имеет дело с очень важной персоной.

– Случайно.

– Я вам не верю, – девочка надувает губы, но тут же возвращает  на место серьёзную гримасу.

– Ну, это из-за того, что я сказал неправду. Вообще-то я здесь по заданию.

– По заданию? – она охает, и её брови по-детски вскакивают вверх. Затем, вспомнив, что пытается выглядеть старше, чем есть на самом деле, она берёт себя в руки, садится на папин рабочий стул и как можно серьёзнее говорит: – Ну что ж, поведайте мне о своём задании.

Основной причиной того, по которой я продолжил этот диалог, было то, что мне понравилась эта девочка. Многие дети – по истине волшебные создания, но эта была, пожалуй, самой волшебной из тех, что я встречал. Раз уж появилась такая возможность, то почему бы с ней немного не пообщаться.

– Я риелтор, – абсолютно невероятная версия, которую мне не удаётся сказать хотя бы немного убедительно, особенно после того, как я назвался путешественником. – Твои родители попросили меня оценить стоимость вашей квартиры.

– Ты правда думаешь, что я такая маленькая и глупая? – обиженно отвечает девочка.

– Нет, не думаю. Просто эта версия звучит правдоподобнее реальной.

– Расскажи мне реальную, – просит девочка, болтая ножками туда-сюда.

– Меня попросили переложить кубик твоего папы. Так, чтобы его нашёл твой братик.

– Почему тогда ты не положил его на самом видном месте?

Я пожимаю плечами.

– Я верю, что ты не знаешь, – улыбаясь, говорит девочка. Она снова поправляет волосы, и внезапно я понимаю, что она со мной заигрывает.

Ещё я понимаю, что через две с половиной минуты я буду иметь возможность познакомиться с её родителями, если как можно скорее не уберусь отсюда. Так сказано в инструкции.

– Прости, но мне уже пора уходить.

– Останься ещё ненадолго, пожалуйста, – просит девочка, и её губы снова надуваются. Я понимаю, что дело серьёзное, потому что она их не поджимает через несколько секунд. – Мне одиноко.

Дети, которых я встречал до этого, не говорили “мне одиноко”, скорее “мне скучно”, потому что человек начинает считать одиночество проблемой уже во взрослой жизни. Что в общем-то я всегда считал странным, ведь, в конце концов, одиночество – это всего лишь время для анализа всего того, что произошло вне одиночества.

– На самом деле, тебе не может быть одиноко, – говорю я. – Ты очень редко бываешь одна, просто не знаешь об этом.

Я облокачиваюсь на подоконник и начинаю рассказывать.

Операторы – это создания, существующие для контроля за всем, что происходит в мире. Их основная функция – наблюдение, но иногда они всё-таки воздействуют на людей.

Операторы невидимы. Человеческий глаз не способен их распознать. Это позволяет операторам находиться там, где они захотят, тогда, когда они захотят.

– Они же хорошие? – спрашивает девочка.

– Да, хорошие. Они следят за тем, чтобы всё было правильно.

– Мама мне рассказывала о них. Только она их называла по-другому.

– Как же?

– Ангелы.

Мне льстит это название, даже при том, что я понимаю, что оно далеко от истины. Дело в том, что я тоже в какой-то степени оператор, просто обладаю оболочкой живого человека.

Я и есть живой человек. В конце концов, моя жизнь – это всего лишь время до того, как я потеряю свою оболочку и стану невидимым.

Мы говорим ещё довольно долго. Из девочки продолжают сыпаться вопросы, а я не нахожу в себе сил отказать себе в удовольствии отвечать на них. Когда я понимаю, что возможности искривления времени на исходе, я спрашиваю у неё, была ли она когда-нибудь в оперном театре. Девочка кивает.

– И как, понравилось?

– Не очень. Было довольно скучно и как-то очень долго.

Я рассказываю ей, что был в её возрасте, когда впервые попал на оперу. В какой-то момент мне всё надоело, и я взглянул на часы для того, чтобы посмотреть, сколько осталось до конца выступления. Я был уверен, что сижу тут не меньше часа, и глубоко удивился, когда понял, что прошло всего десять минут.

Чего я ей не рассказываю, так это того, что мои часы иногда дают мне возможность искривить время, то есть создать некоторое пространство, внутри которого минуты будут идти медленнее, чем во всём остальном мире. Нам с девочкой кажется, что мы общаемся не меньше получаса, хотя на самом деле прошло две минуты. И именно из-за своей истории из детства я называю данную возможность часов принципом оперы.

Мне очень жаль заканчивать этот диалог, но я всё-таки выталкиваю из рукава маленький дротик и как можно аккуратнее и быстрее вонзаю его в её хрупкую шею на несколько миллиметров. Это усыпляющий препарат, который не сотрёт воспоминаний о нашей встрече из её памяти, но зато поможет ей думать, что это был всего лишь сон.

Девочка медленно закрывает глаза, и несколько секунд я смотрю на неё, мирно сопящую в папином кресле.

– До скорой встречи, – нежно говорю я и слышу, как проворачивается ключ в двери. Я нажимаю на часы и исчезаю из её квартиры.

Так мы и познакомились с Катей впервые.

Второй раз мы познакомились спустя неделю для меня и шестнадцать лет для неё.

6.

За год наших отношений я так и не признался Кате, что умею путешествовать во времени. Как бы сильно мы друг друга не любили, проблем у нас хватало, а это бы всё могло усложнить ещё больше.

Как-то она поведала мне о странном сне из детства, благодаря которому она поверила в существовании невидимых наблюдателей, которые окружают всех жителей планеты. Она сказала, что я странным образом похож на того путешественника, хотя и не смогла объяснить, почему так думает.

А я смог. Катя часто меня удивляла, и каждый раз я объяснял себе это тем, что она волшебная. Вместе с её исчезновением из моей жизни пропала вся возможная магия.

Я понимаю, что произошло. Пересоздание реальности способно изменить достаточно много фундаментальных событий, что уж говорить о пропаже всего одного человека.

Понимаю я и то, что последние мои функции как раз и вызвали это пересоздание реальности. То есть те, кто дают мне поручения, знали, к чему приведёт их выполнение.

Я никогда не был знаком с теми, кто выше меня. Я не знаю, что они из себя представляют. Конечно, меня всегда терзало любопытство, но не было ни малейшей возможности найти ответы на многочисленные вопросы. Я тешил себя лишь тем, что знаю больше, чем все окружающие меня люди, но это мало помогало. Вот уж поистине, чем больше знаешь, тем больше не знаешь.

Вплоть до этого момента я считал, что мои функции – это основополагающая часть мироздания. В стартовой инструкции, которую я нашёл у себя в кладовке вместе с часами, подробно описывалось, что всё, чем я буду теперь заниматься, не только сделает мир лучше, но и поможет дальше ему существовать.

Стартовая инструкция также утверждала, что часы – это самое дорогое, что у меня есть; их поломка или потеря может привести к непредсказуемым последствиям. Если бы я сейчас сел и написал свою собственную инструкцию, там бы в заголовке было указано, что самое дорогое, что у меня есть, – это, конечно, Катя.

Стартовая инструкция давала мне базовую информацию о том, кто такие операторы, и утверждала, что без них существование данного мира невозможно. В моей собственной инструкции утверждалось бы, что существование данного мира невозможно без Кати.

Поэтому во что бы то ни стало я должен найти причины её исчезновения.

Я возвращаюсь в день нашего знакомства за полчаса до своего появления. Я убеждаюсь, что здесь живёт её семья. Я нахожу кубик Рубика, который мне предстоит переставить на более видное место. Через тридцать минут. Год назад.

Я хожу по комнатам, чтобы найти маленькую Катю. Я тихо зову её. Я знаю, что она должна быть где-то здесь. Я обхожу всю квартиру, но не обнаруживаю ни её, ни хоть одну детскую куклу или мягкую игрушку.

Я нахожу семейный альбом. Я листаю его страницы.

Всё безуспешно. В этой квартире нет ни одного доказательства того, что в этой семье рождалась девочка. Я понимаю, что мне надо попробовать найти свидетельство о рождении. И слышу шорох из соседней комнаты. Мне не доставляет труда понять, что источником звука из рабочего кабинета являюсь я – тот прошлый я, что был здесь год назад.

Меня охватывает дрожь. Я знаю, что встреча с самим собой всегда заканчивается чем-то плохим, хотя я и не знаю, чем именно. Все мои предположения базируются на простой логике: я – тот я, которым я себя осознаю, не видел здесь свою копию год назад, и, значит, если этот прошлый я вдруг меня увидит, чего в моих собственных воспоминаниях нет, то либо мои воспоминания перезапишутся, либо я просто исчезну, как невозможный объект реальности.

И ещё я понимаю, что прошлый я, который сейчас находится в соседнем кабинете, не может встретить Катю, поскольку её здесь нет ввиду несуществования в этом времени. И, соответственно, он с ней никогда не познакомится. То есть если при нашей встрече мои воспоминания перезапишутся на его собственные, то я забуду о своей жизни с Катей.

Я вижу свою ногу, выступающую за порог, и тут же щёлкаю по часам.

К сожалению, я не знаю, в каком году в эту квартиру въехала семья Кати, поэтому я перемещаюсь на час назад. Тут по-прежнему никого нет, и у меня есть дополнительные тридцать минут, чтобы найти какие-то факты существования Кати, чтобы понять, когда именно она пропала. Я решаю начать со свидетельства о рождении.

Через некоторое время я нахожу свидетельство, но, к сожалению, чужое. Это свидетельство о рождении некого Кирилла Иванова, и по его дате рождения я догадываюсь, что это Катин старший брат. Здесь же, в стопке документов, я нахожу медицинскую карту его мамы, в которую вложен листок, сразу почему-то привлёкший моё внимание.

Я аккуратно достаю его из медкарты. По многочисленным потёртостям видно, что он раньше был помят, но сейчас он аккуратно сложен пополам. Размазанные надписи указывают на то, что этот листок когда-то давно намочили.

Я несколько раз перечитываю, что на нём написано, и прихожу к выводу, что скорее всего его намочили слезами.

Это справка о бесплодии.

                             7.

За пятьдесят лет до моего рождения учёные предоставили миру неопровержимое доказательство того, что путешествия во времени невозможны. Их доводы основывались, по большей части, на законах сохранения и возможных очевидных парадоксах вроде убийства собственного дедушки.

К сожалению, я знаю, что учёные ошиблись в одной из своих первоначальных, фундаментальных аксиом. В конце концов, доказанное утверждение – это всего лишь промежуток времени до его опровержения.

Существует множество способов изменить ход времени.

Существует множество способов вернуть всё на свои места.

И есть всего несколько возможностей изменить прошлое так, чтобы его нельзя было восстановить. Тех возможностей, которые неподвластны ни мне, ни кому-либо из операторов. Одна из них – это человеческое здоровье.

Роды Кирилла прошли не слишком удачно, и у его мамы возникло так называемое вторичное бесплодие. В предыдущей версии реальности данная ситуация не происходила, и на свет было суждено появиться Кате. Теперь её рождение было невозможным.

По мнению семьи Кирилла, бесплодие было вызвано хроническим невынашиванием беременности.

По моему мнению, бесплодие было вызвано созданием новой реальности, в которой Катя не должна была существовать. Те, кто стоит выше меня, специально её исключили. Такая болезнь не появляется просто так при конфигурации нового мира.

Если бы не эта справка, я продолжил бы поиски. Я пытался бы найти момент времени, в который Катя исчезла. Я пытался бы найти то событие, которое привело к её отсутствию в нашей квартире. И я бы обязательно исключил его.

Я не понимаю двух вещей. Во-первых, того, кому могла помешать Катя? Зачем её надо было убирать? Единственная догадка, пришедшая мне на ум, заключается в том, что руководству показалось, что она мешает мне выполнять свои функции. Но это нелепо, почему тогда они просто не попросили меня перестать с ней общаться? Может, потому что знали, что я не смогу этого сделать. Всё равно, жестокость неоправданна, надо искать другие, более разумные причины.

Во-вторых, что мне теперь делать? Несколько минут назад я был уверен, что смогу исправить время так, чтобы Катя снова была со мной, но теперь понимаю, что это невозможно. Пусть в будущем и существуют лекарства от всех возможных причин бесплодия, рождённый ребёнок после их использования будет не Катей, а кем-то другим, даже если и будет носить её имя.

Прочитав справку несколько раз и сложив все вещи на свои места, я вернулся в место своего последнего задания, поскольку я не был пока готов к тому, чтобы появиться в своей теперь уже пустой квартире.

Я сижу на парапете посреди узенького переулка в Остраве. Я нервно тру ладони, но нам моём лице ни одной эмоции. Впрочем, это обычное для меня явление, я предпочитаю скрывать их, так как всегда считал, что люди излишне их переоценивают. В конце концов, эмоция – это всего лишь промежуток времени между появлением желания и его удовлетворением.

Часы показывают, что мой последний клиент – Кирилл – вселился в поддельный отель “Лета” на другом конце города несколько минут назад.

Кстати, интересное совпадение. Слишком много Кириллов за один час моей жизни. Или это всё-таки не случайность? В конце концов, совпадение – это всего лишь промежуток времени, в течение которого человек ищет закономерность.

Мои рассуждения перебивает проходящий мимо мужчина. Он аккуратно склоняется, пытаясь увидеть моё лицо.

– Вы в порядке? – спрашивает он томным голосом на чешском языке.

– Да, вроде бы, – неуверенно отвечаю я.

– Выглядите так, будто не в порядке. Если же у вас такой плохой порядок, то это надо менять, – несмотря на его заботу, я понимаю, что он говорит с еле заметной ноткой снисходительности.

– Надо, не спорю.

– Я мог бы вам помочь?

– Сам справлюсь.

– Охотно верю. Вот, прошу вас, – он протягивает мне белый картонный прямоугольно, по всей видимости, свою визитную карточку. – Возможно, у вас что-нибудь сломалось, в таком случае я бы мог вам помочь.

Вот как, неожиданный рекламный ход.

– Многие вещи человек должен чинить самостоятельно, – говорю я, придав своему голосу ответную снисходительность.

– Возможно, вы правы, – он улыбается как можно шире. – Но если вдруг не справитесь, обращайтесь ко мне в мастерскую. Кто знает, возможно, вы неправильно определите причину поломки и будете чинить не то, что надо. Люди часто так делают.

Я вздрагиваю. Его неуместная философия внезапно порождает новую цепочку рассуждений.

– Прошу меня простить, – продолжает мой неожиданный собеседник. – Мне пора убегать, опаздываю. Постоянные проблемы со временем, знаете ли.

Я решаю не объяснять ему, что он понятия не имеет, что такое настоящие проблемы со временем.

Он оставляет меня один на один с собственным озарением. Конечно, я неверно определяю причину поломки. В данной ситуации время починить невозможно, но это и не требуется.

Вместо этого надо исправить реальность.

8.

Я, как никто другой, должен уметь разбираться с проблемами со временем. В конце концов, проблема – это всего лишь промежуток времени, потраченный на поиск решения.

В стартовой инструкции объяснялись все возможные виды временных парадоксов и безопасные методы их избежания. Также там пусть и вскользь, но вполне чётко говорилось о том, что пересоздание реальности само по себе является парадоксом.

Так что я попробую всего-то навсего использовать один из методов избежания, описанных в стартовой инструкции. Я создам встречный парадокс.

Я перемещаюсь во времени на шестнадцать минут назад. Я меняю пространство вокруг себя на вокзал, от которого только что отъехала машина со мной за рулём и Кириллом в качестве пассажира. Я оглядываюсь по сторонам в поисках настоящего водителя такси, которого я отправил отсюда подальше, как мне и велела моя последняя функция. Я вижу его на другой стороне площади. Я бегу. Я догоняю его.

– Здравствуйте, – говорю я с одышкой.

– Да только что ж виделись, – отвечает он, и я с удивлением корю себя за свою невнимательность. Мне непривычно совершать подобные ошибки. – С Кириллом всё нормально? – взволнованно спрашивает он.

– Нет, далеко не всё. Его забрали. Нам надо ехать. – нервно выпаливаю я. – У вас есть машина?

– Да, оставил в паре кварталов отсюда. Но вы мне объясните, что происходит?

Пока мы бежим к его машине, я объясняю, что должен был забрать Кирилла самостоятельно, но невесть откуда вышел человек в плаще и капюшоне и ударил меня по голове так, что я очнулся только спустя несколько минут, когда мне позвонила Алиса. Она сказала, что отследила геодатчик машины, и не понимает, куда я еду.

– На такси был геодатчик? – удивлённо спрашивает усач.

Я убедительно киваю. Хотя, конечно, вру. Я даже не знаю, кто такая Алиса.

– Думаешь, это был кто-то от Омнии? – спрашивает усач.

Не зная, что ответить, я говорю:

– Вероятно.

Когда мы садимся в машину, он просит меня позвонить Алисе и узнать, что сейчас показывает геодатчик. Я отвечаю, что в этом нет надобности, я знаю, куда надо ехать.

Ещё я знаю, что если мы поторопимся, то Кирилл даже не успеет зайти в отель. И всё это благодаря тому, что я во время нашей поездки решил сделать лишний круг, чтобы рассказать ему про дежавю.

Дальше мы гоним как бешеные, пролетая через красные светофоры и игнорируя сигналы других машин. Усач, разумеется, за рулём, причём надо отдать ему должное: он водит не хуже меня.

В какой-то момент, видимо, пытаясь объяснить то, как он едет, усач говорит:

– Насколько я понимаю, время не ждёт.

Ты даже не представляешь, насколько ты правильно понимаешь. Время не умеет ждать, оно просто не знает, что это такое. Ожидание придумали люди, потому что продолжительность – это атрибут сознания.

Мы приезжаем к месту назначения спустя две минуты после того, как я привёз сюда Кирилла. На улице его уже нет. Сказав усачу подождать здесь, я выскакиваю из машины и вхожу в отель.

Как я и надеялся, это обычная гостиница. У меня был страх, что это некая ловушка, где Кирилла схватят и успеют с ним сделать что-то плохое до того, как я успею его увести отсюда.

Но Кирилл жив и здоров, стоит возле стойки регистрации и общается с портье.

– Извините, – неуверенно говорю я.

Кирилл оборачивается, и теперь я смотрю на него по-новому. Я рассматриваю его черты лица в поисках какой-то схожести и без труда нахожу их: его нос и нижняя губа очень похожи на Катины. Похоже, это и есть Кирилл Иванов.

– Да-да, – отвечает он. – Я что-то забыл в машине?

– Нет, просто похоже я случайно вас не туда привёз. Видите ли, в Остраве два отеля Лета.

– Да что вы?

– Да, именно так. И я убеждён, что вам надо не сюда.

В диалог вмешивается портье:

– Ну почему же не сюда? У нас замечательно, и мы подберём вам лучший номер.

Кирилл достаёт из переднего кармана сумки какие-то документы и сверяет адреса.

– Действительно, не сюда, – произносит он. – Извините, – обращается он к портье и, подобрав сумку, идёт к выходу.

Мы выходим на улицу, и Кирилл замечает, что очень здорово, что я оказался хорошим человеком. А я замечаю, что его интонации похожи на Катины.

Я помогаю ему поставить сумку в багажник, и он удивляется тому, что машина другая.

– Да, извините, у меня уже рабочий день окончен, но мой друг вас подбросит. Это бесплатно, не переживайте.

– Ну что вы, я заплачу.

– Ну, как хотите. Сами с ним договаривайтесь.

Усач хитро мне подмигивает, и я отвечаю ему тем же. Понятия не имею, куда он его отвезёт, но моя собственноручно описанная функция здесь выполнена.

Я уже собираюсь уходить, чтобы скрыться с глаз прохожих и воспользоваться часами, когда на моё плечо падает чья-то рука. Я оборачиваюсь и вижу перед собой стоящего впритык портье.

– Мы знаем, что ты делаешь, – говорит он.

В другой ситуации я бы переспросил, кого он называет “мы”, но он говорит настолько бездушно, что я сразу понимаю, с кем имею дело.

– Оператор занял человеческое тело? – спрашиваю я. – Похоже на превышение полномочий.

Портье всё ещё держит меня за плечо. Он не моргает.

– Если это превышение полномочий, то мы не знаем, как назвать то, что ты делаешь. Остановись, пока не поздно.

– Уже поздно, а останавливаться я не собираюсь.

– Мы считаем, что последствия могут быть критическими.

– А я считаю, что вы не представляете, какими они будут.

– Это так. Но они знают. И им это не понравится.

Я понимаю, что речь идёт о тех, кто выше меня. Я спрашиваю, знают ли операторы, что они из себя представляют.

– Мы знаем столько же, сколько и ты.

– Значит, вы знаете, что не способны мне помешать.

– Это так. В отличие, от тебя мы следуем инструкциям.

Я снимаю руку портье со своего плеча и вижу, как в его взгляде появляется осмысленность.

– Где? Как?.. А где этот парень? – растерянно спрашивает он. – Уже уехал?

9.

Вот как это работает. Существует некоторый механизм, о котором мне известно крайне мало, но одно я могу сказать точно: он поддерживает существование реальности. Его мощность ограничена, что делает невозможным существование параллельных миров. В один конкретный момент абсолютного времени может существовать только одна реальность.

Цель моей работы, как, впрочем, и работы операторов, которые до недавнего времени были моими коллегами, заключается в том, чтобы приближать эту самую единственную реальность к совершенству.

Функции – это своего рода гвозди, прибивающие реальность к чему-то более фундаментальному и настоящему. Стартовая инструкция утверждает, что если функция выполнена, её никоим образом нельзя отменить. Гвоздодёров для таких ситуаций не существует.

О чём не говорится в стартовой инструкции, так это о том, что последствия функции в отличие от неё самой всё-таки могут быть отменены.

Шесть версий мира назад я получил задание поднять в воздух межконтинентальный лайнер и сделать так, чтобы он потерпел крушение по заданным координатам. Как только я настроил управление таким образом, чтобы от меня больше ничего не зависело, я спокойно переместился на четыре года назад в свою квартиру. Я подошёл к Кате, провёл рукой по её волосам, сказал, что люблю её, а она ответила: “Знаешь, у меня дежавю”.

Через несколько дней пришла новая инструкция, согласно которой я должен был во что бы то ни стало предотвратить аварию. При этом было чётко сказано, что я не имею никакой возможности отменить выполнение предыдущей функции, например, помешав предыдущему себе сесть в лайнер.

Обычно к перезагрузке реальности приводит ряд серьёзных изменений. Насколько я себе представляю, это происходит так: сначала я выполняю некоторые предписанные инструкциями функции, затем в нужный момент те, кто выше, дёргают рубильник. Таким образом, одна реальность исчезает, и на её месте появляется совершенно другая, большинство элементов которой скопированы из предыдущей, только теперь с учётом внесённых изменений.

При смене реальности может измениться всё, что принадлежит этому миру. Могут появиться новый дом или дерево. Могут пропасть чьи-то амбиции и мечты. Могут возникнуть новые страны и цивилизации. Может пропасть человек, который для кого-то будет самым важным, но он о нём не вспомнит. Однако, я не принадлежу этому миру. Меня полностью копируют, сохраняя мою память. Я не могу измениться, поэтому мой самый важный человек остался в воспоминаниях. Любые мои действия, любые мои слова, любые мои функции переходят со мной из одной версии в другую. Поэтому в той реальности, как и в прошлой, я сменил управление лайнера так, как было сказано в предыдущей инструкции.

Я прыгнул в кабину самолёта спустя секунду после того, как оттуда ушёл. Я восстановил высоту, сменил курс и направил лайнер на дно Тихого океана. В той версии мира его так бы и не нашли, но это было неважно, потому что реальность была пересоздана практически мгновенно. Снова оказавшись в своей квартире, я вышел из туалета и обнаружил Катю, готовящую яичницу с таким выражением лица, будто она пыталась вспомнить, как в первый раз сказала слово “мама”. Я догадался, что она вновь почувствовала дежавю.

Таким образом, мир поменялся во второй раз, чтобы вернуться в своё прежнее состояние, а я выполнил две функции для того, чтобы ничего не изменилось.

Я внёс всего два изменения, чтобы создалась реальность, в которой Кати не существует. Единственный шанс вновь её увидеть – восстановить предыдущую версию мира, исправив последствия двух выполненных функций.

С одной уже я разобрался: Кирилл попадает в тот отель, куда и собирался. Я проследил за этим.

Мои часы не мигнули оранжевым, так что мне не надо возвращаться в свою квартиру. Я знаю, что Кати там всё ещё нет.

Так что теперь я должен заняться второй функцией. Мне надо, чтобы музыкант из будущего – кажется, его зовут Кладис – выжил. Главная сложность в том, что я уверен, что убил его. Меня это, впрочем, нисколько не пугает. В конце концов, уверенность – это  всего лишь промежуток времени, в течение которого человек считает некоторые сведения истинными.

А истина – понятие скоротечное.

10.                       

На моих часах есть одна еле заметная кнопка, нажатие на которую переносит меня в комнату с металлическими стенами без окон и дверей. Как только я в ней оказываюсь, часы не могут определить ни место, ни время, где я нахожусь. Эта комната – мой основной штаб, если можно так сказать. Здесь я могу пополнить свои боеприпасы, здесь же есть полностью роботизированная механика, которая способна вылечить любое моё ранение. Именно в этой комнате я нашёл нож, которым постоянно пользуюсь и аналогов которому мне встречать не приходилось. Я предполагаю, что эта комната находится где-то в далёком будущем, хотя о подобных чудесах медицины мне не доводилось слышать ни в каком времени.

Оказавшись в этой комнате снова, я проверяю работоспособность оборудования. Я нажимаю несколько кнопок, чтобы убедиться, что роботы смогут меня вылечить, если мне это понадобится. Я знаю, что мне это понадобится.

Я хочу взять с собой несколько дротиков, но не без удивления обнаруживаю, что их нет, и, судя по всему, запасы каких-либо боеприпасов давно не пополнялись.

Я решаю оставить обдумывание причин данного происшествия на потом.

Попав в будущее за несколько часов до концерта, я обнаруживаю, что многое изменилось. В частности, количество охраны. Если раньше на внешнем входе стояло всего двое охранников, то сейчас подход к концертному залу был практически оцеплен, и у всех желающих посетить мероприятие проверяли документы и сумки ещё за тридцать метров до выдачи теолиновых леденцов.

Я переношусь вперёд на четыре часа. Как и несколько секунд назад, я стою в тёмном переулке в квартале от концертного зала. Я аккуратно выглядываю из-за угла и вижу, что в моём направлении движутся двое охранников. Их работа тут окончена, и они расслабленно идут по другим делам. Их оружие спрятано в защёлкнутые магнитом кобуры.

Мне повезло, что я так легко нашёл кого-то, кто может мне объяснить причины происходящего. И не повезло, потому что их двое, а у меня только одно снотворное.

Когда они доходят до переулка, я выбрасываю вперёд кулак, между указательным и средним пальцами которого зажат усыпляющий дротик. Остриё входит в шею одному из охранников, и тот теряет равновесие от моего удара. Он пытается зацепиться за воздух, но его пальцы разжимаются, мышцы расслабляются, и он неизбежно засыпает.

Второй охранник отскакивает назад и тянется рукой к своему рту. Я понимаю, что в рукаве его формы находится передатчик, и он хочет вызвать подкрепление. Согнув правую руку в локте, я дёргаю её назад, а затем резко вперёд. Полученный импульс выталкивает в мою ладонь нож.

Я прыгаю на охранника, и нож вонзается в его тыльную сторону ладони, а затем, пробив её насквозь, входит в шею жертвы. Из-за почти невидимой рукоятки ножа кажется, что охранник пытается остановить кровотечение из шеи, зажав рану рукой. Спустя мгновение я вынимаю из него своё оружие, и кровь начинает бить фонтаном, от которого я еле уворачиваюсь, отпрыгнув в бок. Охранник падает.

Я склоняюсь над ним и вижу еле заметные признаки жизни в глазах.

– Извини, – говорю я. – Если у меня всё получится, этой драки никогда не будет.

Я успокаиваю себя тем, что поскольку мои текущие действия не являются функцией, они могут не перенестись в следующую реальность. Я знаю, что вру себе. Тем не менее, я решаю не мучать себя лишний раз. В конце концов, смерть – это всего лишь время до следующей жизни.

Я оттаскиваю его тело в переулок и присаживаюсь рядом с тем охранником, которого я погрузил в сон. Я знаю, что он должен проснуться через несколько минут, так как в дротике совсем слабое снотворное.

Так и происходит. Первое, что он видит, – это вращающийся в моих руках нож с красным лезвием на фоне залитого кровью трупа своего коллеги.

– Как ты понимаешь, я настроен серьёзно, – говорю я. – Поэтому не вздумай увиливать.

– Чего не делать? – непонимающе спрашивает он.

– Не вздумай уходить от ответа, – отвечаю я, поняв, что в этом времени данное слово выпало из лексикона. По крайней мере, из лексикона охранников.

– Я понял, ладно. Я готов сотрудничать.

– Почему сегодня было так много охраны?

– Ну, это же теолиновый концерт. Обычные меры предосторожности.

– Нет, не обычные, – уверенно говорю я и приближаю лезвие ножа к его глазам.

– Эй-эй, не надо, – кричит охранник. – Был один момент странный, был.

– Слушаю.

– Кладис настоял на дополнительной охране. Сказал, что ему нагадали, будто бы случится что-то плохое. Я слышал, как его высмеивал менеджер по этому поводу, но Кладис настоял на своём.

Гадалки. Ну, конечно. Как я мог сразу о них не подумать?

Никакая гадалка не способна увидеть будущее человека. Те из них, кто действительно наделены неким мистическим даром, способны увидеть только его прошлое.

В условиях версионности реальности будущее фактически можно увидеть из прошлого, точнее увидеть его таким, каким оно было в предыдущей версии мира. Иногда это будущее совпадает, иногда нет – зависит, в основном, от того, было ли оно кем-то исправлено. Поэтому гадалки могут как давать верные предсказания, так и ошибаться.

– Кладис ходит к гадалке? – уточняю я. – И это всё?

– Да-да, пожалуйста, поверь. Если и есть другие причины, то я о них ничего не знаю.

Я вижу, как сильно трясутся его руки. Он так напуган, что не мог бы соврать.

– Мне нужна твоя одежда, – говорю я.

Через несколько минут я, одетый в оранжевый комбинезон, ухожу вглубь переулка. Глядя мне вслед, охранник видит, как я растворяюсь в темноте, хотя на самом деле я растворяюсь в пространстве и времени.

11.            

Я снова в этом же переулке, но за час до концерта. Прошлый я появится в этой местности через сорок минут или около того, чтобы выполнить функцию по убийству Кладиса.

Оранжевого костюма должно хватить для того, чтобы беспрепятственно перемещаться по территории. Уровень преступности в данном времени достаточно мал, поэтому охранные системы отказались от использования большинства мер безопасности.

На входе я беру из пиалы несколько теолиновых леденцов, предполагая, что они мне пригодятся. Я прохожу через белоснежный зал, который вскоре заполнится одурманенными людьми, и поднимаюсь на сцену. Несколько минут, проведённых рядом с белой тумбой, хватает мне для того, чтобы  понять, как управлять пультом. Техники проверяют аппаратуру и не обращают на меня никакого внимания.

Я иду дальше и выхожу в коридор, через который когда-то убегал отсюда. Дважды повернув направо, я нахожу наконец дверь с надписью “Гримёрная артиста. Просьба не беспокоить” и толкаю её.

Внутри оказывается сидящий ко мне спиной в высоком кресле седой мужчина и двое совсем молоденьких девушек-близняшек, аккуратно массирующих его плечи. Должно быть, это какая-то ошибка, поскольку я знаю, как выглядит Кладис. Судя по афишам и его лицу, которое я успел увидеть, прежде чем убить его, он молодой блондин.

– Надеюсь, вы решили меня потревожить не просто так, – грозно говорит он и делает глоток из стакана, стоящего на подставке возле его кресла. Девушки не обращают на меня ни малейшего внимания.

Теперь, зная расположение этой комнаты в пространстве, я могу использовать часы, чтобы попасть в неё в любой момент времени. Я обдумываю вариант переместиться вперёд на полчаса – к тому моменту здесь уж точно должен появиться Кладис вместо этого старика.

Пока я размышляю, как поступить правильнее, кресло пожилого мужчины поворачивается, и я вижу его лицо.

– Я вас не узнаю, – оглядев меня с ног до головы, говорит он с подозрением.

А вот я его легко узнаю. Несмотря на то, что годы дали знать о себе. Или, как ещё говорят, время его не пожалело. Хотя время понятия не имеет, что такое жалость.

– Кирилл, – неуверенно произношу я.

– Девушки, оставьте нас ненадолго, прошу вас, – он указывает им на дверь, но по тому, как медленно они идут и как их руки выставлены вперёд, я понимаю, что они обе слепые. – Меня очень давно так никто не называл. Откуда вам известно моё имя? – спрашивает он. – Вы журналист, что ли?

– Нет, я здесь, чтобы спасти вашу сестру.

Он вновь садится в кресло и делает ещё один глоток из стакана.

– Не было у меня никогда сестры. Вы меня с кем-то путаете.

– Была, только вы не имели возможности познакомиться. Прошу вас, поверьте мне. Я говорю правду, только правду и ничего, кроме правды.

– Я верю вам и не вижу ни одной причины для недоверия, – как завороженный, отвечает Кирилл.

– Я ищу Кладиса, где он? – говорю я как можно мягче.

– Прямо перед вами, – отвечает Кирилл. – Я и есть Кладис. Это мой псевдоним.

Катя никогда не знакомила меня со своим братом из-за того, что они жили в разных городах. Сейчас я вспоминаю, как она упоминала, что он с детства увлекался музыкой.

– Но почему тогда на всех афишах Кладис молодой парень?

– Не более чем маркетинг. И моё нежелание быть публичной личностью.

– Поэтому ваши помощницы слепые?

– Нет, что вы, они замечательные девочки. Просто так совпало.

Кажется, совпало уже слишком многое.

– Послушайте, – говорит Кирилл. – Вы постоянно задаёте вопросы, можно я тоже вас что-то спрошу?

– Да, пожалуйста.

– Вы каким-то образом вкололи мне теолин? Я ощущаю, что веду себя странно и необъяснимо. Как вы это сделали?

Конечно, могу. Дело в том, что теолиновые леденцы растворяются в воде. После того, как ты выразил свою надежду о том, что тебя тревожат не просто так, я изогнул время с помощью принципа оперы, быстро подошёл к твоему креслу, вбросил в стакан леденец, поболтал его и вернулся в исходную позицию. Всё это я успел сделать, пока ты моргнул, так что ты не мог ничего  заметить.

Я мог бы тебе, Кирилл, всё это рассказать, но вместо этого я лучше скажу:

– Обязательно. Только в другой раз, если вы не против.

– Ну что вы, конечно. Однако, есть вопрос, который волнует меня чуть больше.

– Да, пожалуйста.

– Вы здесь для того, чтобы убить меня?

– Нет, – отвечаю я. – Это мы уже проходили. Я здесь для того, чтобы спасти вас.

Старик вздыхает с облегчением и по-доброму улыбается мне. Я говорю:

– Только, прошу вас, подскажите, где ваш костюм.

12.

Мне снова приходится переодеться. Теперь на мне белый с оранжевым оттенком комбинезон и чёрный голографический шлем.

Я рассказываю Кириллу о том, как сильно не высыпаюсь в последнее время и наигранно зеваю. Я добавляю, что было бы здорово, если бы мне приснилось что-то доброе и хорошее, когда я лягу спать в следующий раз. Мне кажется, он заслуживает хороших снов. Каждый человек заслуживает. В конце концов, сновидение – это всего лишь промежуток времени, в течение которого человек может пообщаться со своим бессознательным.

Когда Кирилл засыпает, я выхожу из гримёрки и встречаю в коридоре девушек-близнецов. Зная, что они узнают мой голос, я кладу руку в перчатке на плечо одной из них.

– Удачного выступления, маэстро! – радостно говорит девушка, и они уходят.

Я сверяю время. Я должен выйти на сцену через три минуты. Надеюсь, я действительно маэстро, потому что сейчас мне надо будет разыграть всё как по нотам.

Я иду вперёд и ощущаю, как костюм стягивает мои движения. Это может слегка усложнить мой план отступления.

Подойдя к сцене, я слышу, как шумит многочисленная публика. Я немного волнуюсь, потому что мне никогда не приходилось выступать перед настолько большой аудиторией. И ещё по некоторым, более очевидным причинам.

Я выхожу на сцену и подхожу к белой тумбе. Я вскидываю вверх обе руки, и публика замолкает. Я кладу руку на своё плечо, и большинство зрителей повторяют это движение. Я качаю головой, и у людей кружится голова. Я подпрыгиваю, и зал вздрагивает.

Я вынимаю из своей памяти всё, что делал Кладис, и пытаюсь повторить это с точностью до секунды. Я делаю то же самое, что и он. Как и должно быть.

Публика смотрит на меня восторженно. Их лица сияют. Все, кроме одного человека в четвёртом ряду.

Конечно, нельзя видеться во времени с самим собой. Это вызовет парадокс, ведь ты не помнишь этой встречи. Однако, эту встречу я как раз помню. С человеком в чёрном шлеме. Который тогда был Кладисом.

Я провожу рукой по сенсорной панели на пульте, и по залу проходит вибрация: включились имплантаты на костюмах.

Мне необязательно воспроизводить каждое движение Кладиса абсолютно точно, главное – чтобы сделать всё так, как это сохранилось в моих воспоминаниях. Если я повлияю на память себя из прошлого, возникнет парадокс.

Я начинаю пританцовывать под никому не слышную музыку.

Функция выполнена, если я её считаю выполненной. Я помню, как проткнул ножом сердце человека в шлеме. Так и случится.

Я смотрю на себя из прошлого, незаметно достающего дротикомёт из рукава. Я вспоминаю, как он отсчитывает секунды. Когда он поднимает оружие, я бью ладонями по голове и прожимаю на пульте клавишу, которая защёлкивает ремни на сиденьях всех присутствующих.

Я дёргаю несколько рычагов, и в зале становится темно, а мой шлем меняет свой цвет на белый. Направление гравитации постепенно переключается на противоположное обычному. Мои ноги тут же автоматически пристёгиваются  к полу магнитами.

Над моей головой проносится дротик – я бы и не заметил его, если бы не помнил о том, что он должен там пролететь.

Я нажимаю кнопку, и на экране за моей спиной начинают появляться  вращающиеся оранжевые круги. Затем включаю искусственную невесомость.

Сквозь непроницаемый шлем я наблюдаю за тем, как прошлый я, мой будущий убийца, разрезает ремень и, оттолкнувшись от кресла, прыгает вперёд.

По коже проходит холод. Он вызван не тем, что в меня сейчас воткнут нож, а холодом в моих собственным глазах. Я никогда не представлял, с каким выражением лица я убиваю – теперь у меня появилась такая возможность.

Я помню, как Кладис в панике перепутал кнопки на пульте и вместо того, чтобы отключить магниты на ногах, случайно переключил режим своего шлема. Я делаю то же самое – только специально. Мой шлем транслирует лицо, которое не принадлежит ни мне, ни настоящему Кладису. Я так и не спросил Кирилла, чьё оно. Вероятно, компьютерная графика, считывающие эмоции человека в шлеме.

Я знаю, что удар ножом не причинит мне сильной боли – я помню, как бил. Даже если я неправильно запомнил, я не боюсь этого. В конце концов, боль – это всего лишь промежуток времени между сигналом нервных окончаний о неприятном ощущении и моментом, когда мозг перестаёт фиксировать раздражитель.

Лезвие разрывает мой комбинезон и входит в моё туловище. Мне не надо  особо стараться, чтобы изобразить ужас на своём лице. Я чувствую, как слабеет моё тело. Я вижу, как нож выходит из меня и моя кровь разлетается по сцене красными шариками.

В зал возвращается нормальная гравитация, и моя обувь отстёгивается от пола. В задних рядах не меньше десяти охранников, и каждый из них стреляет в моего убийцу. Они, конечно, промахиваются, потому что будь их хоть двести, я помню, что в меня никто не попал.

Почему-то я лежу на полу, хотя совсем не помню, как падал. Я поворачиваю голову и вижу оранжевые круги, вращающиеся на чёрном экране. Сейчас они – основной источник освещения сцены. В изначальном плане я должен был успеть отключить их, но всё произошло быстрее, чем я думал.

Инструкция чётко говорит, что часами нельзя пользоваться, когда меня кто-то видит. Это может привести к парадоксу.

В глазах темнеет, мне не хватает воздуха, я слышу собственный хрип и где-то как будто бы вдалеке крики и стоны напуганных людей, которые страдают вместе со мной.

Я прихожу к выводу, что парадокса я боюсь меньше смерти и нажимаю на часах кнопку спасения. Я знаю, где я сейчас окажусь. В неизвестном мне времени и пространстве есть полностью роботизированная комната без входа и выходе, которая сможет меня мгновенно вылечить. Таков мой план спасения.

Однако, моё знание оказывается ошибочным. Я оказываюсь на чём-то твёрдом, и это, пожалуй, единственное, что я могу сказать без сомнения. Я стягиваю с головы шлем, чтобы убедиться, что вижу это своими собственными глазами.

Кругом только белое пространство, в котором ничего нет. Вообще ничего.

Я делаю несколько шагов, вытянув вперёд свои руки, как те слепые девушки-близняшки. Я не слышу, как мои ноги соприкасаются с поверхностью, по которой иду.

И ещё я думаю – успел ли я нажать спасительную кнопку? Жив ли я?

Или же это последствия парадокса?

Я смотрю на часы, чтобы понять, какой сейчас год. Однако, их экран показывает сплошные нули.

– Где я? – спрашиваю я.

Пространство молчит.

– Когда я? – спрашиваю я.

Пространство молчит.

– Тут есть кто-нибудь? – спрашиваю я.

Пространство молчит. Я говорю:

– Я знаю, что я здесь не сам.

И сразу слышу чей-то голос.

– Здравствуй, дифференциал, – говорит он. Я ничего не могу сказать про этот голос. Я не понимаю, откуда он исходит. Я не знаю, какая у него громкость. Я не могу определить, мужской он или женский, старческий или молодой.

И ещё я практически уверен, что он звучит внутри моей головы.

– Где я? – спрашиваю я, и только сейчас понимаю, что у меня на груди нет никакой раны, а моё сердце нормально бьётся.

– В конце концов, – говорит голос.

13. 13. 13. 13. 13. 13. 13. 13. 13. 13. 13. 13. 13. 13. 13. 13. 13.

– Прошу тебя, не перебивай меня и просто слушай. Дабы избежать всяческих конфузов, я ненадолго отберу у тебя возможно разговаривать.

Ты многое сделал для этого мира, поэтому не волнуйся, без ответов я тебя не оставлю. Наверняка тебе интересно, почему Катя исчезла из реальности. Но при этом ты не спрашиваешь, почему она там возникла. Но обо всём по порядку.

Я знаю, что ты любишь рассуждать о том, что люди созданы для того, чтобы выполнять функции. Я знаю это, потому что ты был таким создан.

Я знаю, что ты помнишь своё детство и взросление. Если сильно постараешься, то вспомнишь какие-либо вещи, связанные с родителями или школой, однако, ты был создан таким, что тебе не очень нравится об этом думать.

Ты также помнишь, как обнаружил стартовую инструкцию и часы, оставленные в твоей кладовке. По правде, это твоё первое настоящее воспоминание. До этого момента тебя просто не было. Та реальность, где ты появился, не была начальной, и тебе об этом хорошо известно. Однако, именно для тебя она стала первой.

В следующей версии реальности появилась Катя. Как и ты, она была создана для того, чтобы выполнить конкретную функцию. Ты не мог об этом ничего знать, потому что она начнёт её выполнять лишь спустя несколько лет после вашего знакомства в её взрослой жизни. Суть этой функции не так уж и важна теперь, но я не могу не сказать, что она помогла конфигурации мира, в котором появилась одна очень важная машина. Ты видел её название в одной из инструкций. Это Омния.

Полученный мир помог усовершенствовать все последующие. Однако, в этих последующих Омния уже не нужна, потому что она выполнила свою функцию. Сейчас эта функция делает реальность только хуже, так что мы вынуждены её убрать. Так же, как Омния, нам теперь не нужна и Катя.

Нам больше не надо, чтобы Катя выполняла свою функцию. Поэтому она должна пропасть.

Ваше знакомство было чистой случайностью, которая не была просчитана. Случайности – это то, чего следует избегать, но мы решили тебе не перечить, поскольку знали, что ты ещё пригодишься.

Как ты понимаешь, Катю уже не вернуть. Дело даже не в том, что не она главная девушка этого мира. Просто в текущей реальности уже существует функция, полностью её искореняющая. Пойми, Катя навсегда осталось в прошлых реальностях, её не вернуть.

Мы знаем, что тебе это не понравится, и ты начнёшь спорить. Поэтому стоит тебе кое-что объяснить. Твоя жизнь ничего не стоит. Уничтожить одного дифференциала и создать нового намного проще, чем тебе могло бы показаться. Однако, было решено подарить тебе почти четырнадцать месяцев жизни. Из которых целый год ты провёл с Катей. И конечно, очевидно, это был лучший год твоей жизни. Как минимум потому, что других просто не было.

Прости, но год подошёл к концу. Мы знали, что исчезновение Кати ты не проигнорируешь и начнёшь мешать реальности становиться идеальной. Поэтому мы задали для тебя новую функцию – уничтожить самого себя.

Тебе никогда не приходилось никого создавать, поэтому ты не знаешь, насколько легко просчитать наперёд, как ты себя будешь вести. Твоё решение создать встречный парадокс было абсолютно предсказуемым.

На самом деле, тебе никогда не доводилось убивать Кладиса. На теолиновом концерте ты убил самого себя. Ты вонзил нож в собственное сердце. Ты не успел воспользоваться кнопкой на часах. Точнее успел, но так уж сложилось, что мы подкорректировали, куда ты попадёшь. Ты почти что мёртв, дифференциал.

И вот теперь ты здесь, в месте, которое находится вне времени и пространства. В конце концов.

Ты многое сделал для этого мира, поэтому не волнуйся, без выбора я тебя не оставлю.

Либо ты вернёшься в реальность, но теперь уже в качестве рядового оператора. Конечно, возможностей у тебя будет поменьше, но это тоже способ существования.

Либо ты прямо сейчас исчезнешь навсегда.

Выбирай. Третьего не дано.

14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14. 14.

Странно слышать это от тех, кто создал меня таким человеком, который не любит, когда его ограничивают количеством вариантов.

Странно слышать это от тех, кто обучил меня импровизировать и выходить из любой ситуации.

Стартовая инструкция утверждает, что я всегда должен следовать её указаниям, потому что они меня никогда не подведут. Ниже идёт сноска, в которой написано, что я всегда должен быть готов к чему угодно, так как в инструкциях могут всё-таки встречаться ошибки. И я не раз с ними сталкивался.

Я понимаю, что мне вернули возможность разговаривать. Я знаю, что они ждут моего ответа. Они считают, что я рассуждаю на тему выбора, но на самом деле я занят поиском.

Я знаю, что должен быть какой-то выход, ещё не всё потеряно. Но я слишком ограничен возможностями. С собой у меня всего два предмета: часы и нож. Мне некуда убегать и не на кого нападать. Эти вещи сейчас абсолютно бесполезны. Или всё-таки нет?

– Мы, конечно, находимся вне времени, – говорит голос, – но всё-таки хотелось бы тебя немного поторопить.

– Значит, все мои действия, – медленно произношу я, пытаясь выиграть время, – все от начала и до конца были для вас предсказуемы?

– Да, именно так, – отвечает голос.

– И мой выбор тоже будет для вас предсказуемым?

– Для нас всё предсказуемо.

Я начинаю смеяться. Нервно и громко. Мой хохот – единственный реальный звук посреди бесконечной белой пустоты.

– Это неправда, не всё, – говорю я.

– Да? И что вынудило тебя так думать? – заинтересованно спрашивает голос.

Согнув правую руку в локте, я дёргаю её назад, а затем резко вперёд. Полученный импульс выталкивает в мою ладонь нож. Я говорю:

– Стартовая инструкция, – и бью ножом в самый центр циферблата часов.

Удар лопает стекло, и сквозь возникшие трещины из часов начинает течь жидкость. Это белая краска.

Она покрывает мою ладонь и течёт вверх по руке. Я сливаюсь с окружающим меня пространством. Я становлюсь невидимым.

Звучит голос, но я его уже не слышу, потому что он больше не в моей голове. Единственное, что я слышу, – это мой собственный смех. Нервный и громкий.

Краска растекается по моему туловищу, и уже спустя несколько секунд – если можно так говорить в месте, которое находится вне времени, – меня там больше нет, я исчез.

Вспышка – и я оказываюсь в каньоне, конца которому не видно. Надо мной грозно нависают скалы, а на небе мириады звёзд окружают полную луну. Внезапно поднимается сильный ветер, и я слышу где-то вдалеке чей-то голодный вой: скорее всего где-то поблизости койоты. Как я здесь оказался? Что произошло?

Прежде чем я успеваю найти ответы на свои вопросы, происходит следующая вспышка, и теперь я стою посреди парковой дороги, по обе стороны от которой клёны избавляются от своих листьев. Мимо трусцой пробегает девушка в спортивной одежде. По её костюму сложно определить текущий год, но висящих на шее наушников и закреплённого на поясе плеера хватает для того, чтобы определить начало двадцать первого века, отбросив возможность её необъяснимой любви к старой технике. По её заспанным глазам и солнцу можно предположить, что сейчас утро.

Отбежав от меня метров на десять, девушка резко останавливается. Она медленно поворачивается, но по её зрачкам я вижу, что она не собирается спрашивать, как я здесь появился. Её стеклянные глаза не дают мне возможности сомневаться в том, что она захвачена оператором. Она идёт на меня, но меня снова выбрасывает в другое пространство.

Я на пляже. Наблюдаю закат солнца: жёлтый круг медленно опускается по оранжевому небу. На море штиль, кругом нет ни одной живой души, и здесь я могу собраться с мыслями и понять, что происходит.

Почему меня начало бросать из одного времени в другое? Стартовая инструкция утверждает, что часы ни в коем случае нельзя разбивать, потому что это может привести к непредсказуемым последствиям. Похоже, я их вызвал, но что они из себя представляют?

За моей спиной раздаётся внезапный крик – это чайка, нарушившая здешнее спокойствие. Я оборачиваюсь на источник звука, но вместо песчаного пляжа вижу какую-то белую вязкую субстанцию. Будь я хорошим фантазёром, сказал бы, что она похожа на облако.

Когда я понимаю, что под моими ногами нет ничего твёрдого, я решаю пересмотреть взгляды на свои возможности фантазёра. Это действительно облако, и я сквозь него лечу вниз.

Я несколько раз моргаю и вижу внизу землю. Лес, озеро, чьи-то фермы. По ним нельзя определить, какой сейчас год, но, пожалуй, это волнует меня меньше всего остального. Я лечу вниз с бешеной скоростью, и рвущийся навстречу поток воздуха глушит меня и мешает смотреть вперёд. Я проваливаюсь на сотни метров, а затем после очередной вспышки обнаруживаю себя как раз на ней – только она светло-коричневая и на ощупь похожа на дерево, которым скорее всего и является.

Я приподнимаю голову и понимаю, что лежу на полу, а рядом стоят несколько людей в странных одеждах. Судя по ним, я попал в семнадцатый век, в зал какого-то короля, потому что в нескольких метрах от меня стоит человек в длинной мантии с короной на голове. Его рот приоткрыт, будто я его оборвал на полуслове.

Информация постепенно укладывается в моей голове, и я вспоминаю, что слышал, когда только оказался на деревянном полу. Человек с короной на голове только что не говорил – он пел, а на его груди к складкам мантии прицеплен микрофон. Источником освещения здесь являются прожекторы, подвешенные за шторами. И вместо одной из стен чёрный зал, в котором сидят люди в креслах. Я в оперном театре.

Король смотрит на меня с недоумением несколько мгновений, затем его глаза стекленеют – так же, как у девушки из осеннего парка, так же, как у портье из отеля, – и он прыгает на меня. Я делаю шаг в сторону, и хватаю рукой край его длинной мантии.

Другие люди на сцене – их двое – тоже захвачены операторами и готовы на меня напасть, как только появится возможность. Зрители медленно встают один за другим. Я не вижу их глаз, но понимаю, что встали они не для оваций.

Король принимает ещё одну попытку дотянуться до меня, но я перекидываю его мантию вокруг его же шеи и дёргаю резко на себя – так, что его разворачивает вокруг своей оси, и он, потеряв равновесие, падает. Прежде чем на меня набросятся остальные, я нахожу выход за сцену и несусь к нему, но в последний момент вижу там не меньше пяти человек.

Я ловлю себя на том, что уголки моих губ приподняты. Сложно определить причину: то ли я предвкушаю знатный бой, то ли меня забавляет утраченная возможность использовать принцип оперы именно здесь. Утраченная – потому что часы разбиты. Один из осколков побольше я легко отламываю от циферблата и готовлюсь разрезать им шею ближайшему противнику.

Они приближаются со всех сторон. Сцена уже заполнена людьми разных возрастов, предпочтений и вероисповеданий. Каждый из них, будучи захваченный оператором, готов, судя по всему, переломить мне несколько костей.

Они нападают грамотно – окружив меня плотным кольцом, которое постепенно сужается. В какой-то момент я даже понимаю, что отбиваться бессмысленно, и меня пугает до ужаса мысль о том, что я готов сдаться. Я, конечно, мог бы выключить нескольких из них, но какой в этом смысл, если пострадают тела ни в чём невинных людей, а я так и не смогу спастись.

В тот момент, когда кольцо смыкается настолько плотно, что они могут дотянуться до меня руками, происходит то, о чём я только что мечтал. Я вижу, как их движения замедляются, и теперь следует хорошенько присмотреться для того, чтобы понять, что они вообще двигаются. Принцип оперы.

Всё начинает складываться в единую картинку. Я стою в замкнутом кольце и осмысливаю, как это получилось. Похоже, я понимаю.

Я представляю, как буду выбираться из их окружения, буквально идя по их головам, но вместо этого переношусь в другое место.

И затем в ещё одно.

И ещё одно.

Я меняю время и пространство вокруг себя десятки раз. И везде вижу одно и то же. Либо пустынная местность, либо люди, которые, увидев меня, сразу захватываются операторами.

Вряд ли я когда-нибудь узнаю, почему случилось то, что случилось, но теперь это факт: я впитал в себя возможности часов. Теперь я и есть часы. Я могу мгновенно переноситься туда, куда я захочу. Тогда, когда я захочу. Я могу искривлять время так, как посчитаю нужным. Это делает меня всесильным, но всё равно абсолютно беспомощным.

Потому что, где бы я ни появился, меня будут преследовать операторы. И сколько бы у меня теперь не было возможностей, ни одна из них не вернёт Катю.

15.                                                   

Ещё одно место. Ещё одно время.

Какой-то звук преследует меня, но я долго не могу понять, что это. Пока вдруг не ловлю себя на том, что это мой собственный плач.

По моему лицу текут горячие слёзы. Вполне возможно, что я впервые плачу реально. Пусть моя жизнь и была всего лишь иллюзией, это не имеет никакого значения, потому что я знаю, что именно было для меня действительно настоящим. Я вспоминаю, как в конце концов голос внутри моей головы сказал, что это был лучший год моей жизни. Я понимаю, что повторяю эти слова вслух. Раз за разом.

Я слышу только свой собственный голос до тех пор, пока не появляется новый. Он говорит:

– Я могу вам помочь?

Этот голос звучит не внутри моей головы, что уже к лучшему. И ещё он женский.

– Я могу вам как-то помочь?

Я медленно опускаю руки, которыми прикрывал лицо, залитое слезами, и пытаюсь понять, где нахожусь. Большой зал с множеством одинаковых, красиво декорированных столов и приятным интерьером. По всей видимости, кафе.

– Это был лучший год моей жизни, – рефлекторно повторяю я.

Оказывается, я сижу на стуле за столом, а напротив меня – незнакомая мне бледная девушка. Она смотрит на меня с опаской и – в меньшей степени – жалостью.

– Не волнуйтесь, всё наладится, – говорит она.

Я действительно старался. Очень старался. Я сделал всё, что мог. Ничего не помогло. Я бессилен. Меня всё ещё трясёт, но теперь уже меньше. Я пытаюсь взять себя в руки, но понимаю, что уже ничего не наладится.

– Это был. Лучший. Год. Моей жизни, – с паузами говорю я, потому что других слов у меня просто нет.

И вдруг вижу, как девушка начинает сиять, будто ей в голову пришла гениальная мысль. Улыбаясь нежно и заботливо, она говорит:

– Каждый год твоей жизни лучший.

И что-то в моей голове щёлкает. Я понимаю, что рассматривал проблему не под тем углом. Я меняю точку обзора, чтобы найти решение там, где даже не пробовал искать.

– Да, точно. Это может сработать! – это так не похоже на меня, но я слышу в своём голосе эмоции. – Вы не представляете, насколько я вам благодарен.

Я протираю слёзы рукавами своего оранжевого костюма, который так и не снял после выступления. Я спрашиваю девушку, могу ли я чем-то помочь ей в ответ. Она объясняет мне, что потеряла одну вещь. Для меня это теперь проще, чем когда-либо.

Я жду, пока она моргнёт, и перемещаюсь в пространстве. Когда её веки поднимаются вновь, то, что она не могла найти, уже находится в её кармане.

Напоследок я ещё раз благодарю Аню – находясь в квартире человека, можно легко узнать его имя – и говорю, что рад был ей помочь. Оставив её в полной растерянности, я встаю из-за стола и убегаю вниз по лестнице. Не добежав до первого этажа, я переношусь и вновь оказываюсь в оперном театре, где сотни мест и времён назад открыл в себе возможность использовать принцип оперы.

Сцена забита зрителями, которые только что меня потеряли из поля зрения, а я сижу в самом центре седьмого ряда и медленно хлопаю в ладоши. Они оборачиваются на меня. Они смотрят на меня своими стеклянными глазами.

Я говорю:

– Я бы хотел с вами заключить контракт.

Я говорю:

– Только пожалуйста не приближайтесь.

Я говорю:

– Если хоть один из вас сойдёт со сцены, я перережу ей горло.

                16.

Если быть точным, то с момента разбития часов мне пришлось переместиться ровно сто двадцать семь раз, прежде чем прийти в состояние полного отчаяния и наконец встретить Аню, которая так хотела мне помочь.

– Вы сами мне сказали, что Катя – не главная девушка этого мира, – говорю я, – и мне, конечно, сказочно повезло, что мне пришлось прыгнуть меньше миллиона раз для того, чтобы найти всё-таки главную.

Такой вывод сделать несложно. Встретить массу людей, каждый из которых мгновенно отправляется во власть оператора и затем найти одного, который общается с тобой как ни в чём не бывало. Без стеклянных глаз и механического поведения.

– Думаю, меня не сильно волнует, кто же она такая, – говорю я, – но я знаю достаточно для того, чтобы понимать, где и когда мне её найти. Я знаю, что вы всегда будете меня преследовать. Но вы никогда не сможете меня достать, у вас просто нет такой возможности. Зато я её могу достать в любой момент. Там, в конце концов, вы, конечно, всесильны и можете меня уничтожить щелчком пальцев, но здесь всё не так. И вы сейчас не можете никак перенести меня в конец концов. Если бы могли, уже бы это сделали.

Они молчат. Они слушают. И я понимаю, что их ушами слышат те, кто будет принимать решения. Они не двигаются. И я понимаю, что правильно определил их слабое место.

– Мне не нравится такое понятие, как ультиматум, – говорю я, – так что воспринимайте это как контракт. Взаимовыгодный консенсус. Вам нужна Аня, и чтобы ей ничего не угрожало, вам надо избавиться от меня. Мне нужна Катя, потому что для меня она главная девушка мира. И пусть не этого, но почему бы тогда не сделать нам свой?

Я помню, что стартовая инструкция объясняет, что параллельных миров не существует, потому что мощности хватает только на одновременное существование единственного мира. Но о таком я их и не прошу.

– Мне не нужен целый мир, – говорю я, – мне достаточно одного года. На это вы способны.

Года, который я уже прожил. Я готов пройти сквозь него раз и ещё раз – и  так до тех пор, пока не стану для Кати слишком старым. Мы начнём всё заново и будем счастливо жить до тех пор, пока она не попросит меня застегнуть ей браслет и вынести гладильную доску – и тогда можно будет попробовать ещё раз.

– Вы способны сделать копию фрагмента, – говорю я, – вы способны сделать её столько раз, сколько понадобится.

Я не знаю, сколько времени они думают, но отвечают они мгновенно. Вперёд выходит король и, поправив корону на голове, говорит:

– Твои условия нас удовлетворяют, но есть один нюанс. В том мире с Катей живёт твоя собственная копия, это тебе не помешает?

Я ничего не говорю в ответ. Только показываю свой нож.

Привет! Меня зовут Саша Козлов. Я пишу рассказы и работаю над созданием книги.
Если в вашем почтовом ящике не хватает уведомлений, то обязательно подпишитесь на мою email-рассылку. Смею сказать, что информация о новых постах будет появляться не так уж и часто. К тому же, вы в любой момент можете отписаться.
Но на этом плюсы не заканчиваются! Есть и много других, например, я не интернет-магазин, в котором вы когда-то что-то случайно купили. И не электронная квитанция от Uber. И даже не очередное уведомление от Facebook, которое вы забыли отключить.
К тому же, кто знает, может, вам даже понравится то, что я пишу. Тогда обязательно подписывайтесь. Как минимум, мне будет приятно.